Читать книгу - "Спасая Винсента - Джоан Фернандес"

Рольф принялся объяснять, как продаются картины. Сначала он говорил кратко и общими фразами. Но молодая женщина задавала столько вопросов, что вскоре он, сам того не замечая, уже показывал ей чистые бланки договоров, приводил примеры разделения комиссионных и в красках описывал неформальные соглашения, тонкости торгов, проценты дилеров с продаж и даже эксклюзивные контракты с художниками. Ее живой интерес и восхищение помогли ему расслабиться. Снисходительно вручив ей копии документов, он подумал: «Неудивительно, что Ван Гог стал счастливее после женитьбы. Мужчинам нужно женское обожание, а эта юная особа, по-видимому, была на него исключительно щедра».

– Как вы выставляете цены на картины? – спросила мадам Ван Гог.

Рольф снова едва сдержал усмешку. Неужели она и вправду пытается ему польстить?

– Прежде всего, я установил стандарт качества, который намерен поддерживать. В Париже репутация арт-дилера как хранителя вкуса важнее имени самого художника, ибо только мы направляем публику к истинному искусству. Мои клиенты полагаются на мое умение отличить подлинные шедевры от творчества дилетантов. Благодаря репутации я могу добиваться более высоких цен для художников, которых представляю.

Мадам Ван Гог смотрела на него с подобострастным вниманием, ловя каждое слово.

Рольф самодовольно приосанился.

– Но роль арт-дилера не сводится к продажам. Мы не простые торговцы. На нас лежит огромная ответственность за формирование культурного облика французов – самой сути нашей великой нации, а значит, и самой сути всего цивилизованного мира. Наш флот трудится во имя имперской экспансии и завоевания новых колоний. Теперь очередь культуры – вознестись и указать нашим гражданам путь к вершинам вкуса. Эта священная миссия возложена на арт-дилеров, а ее знамя ныне – у нашей галереи.

На лбу Йо залегла легкая складка.

– Тео никогда не говорил о Франции.

Рольф откинулся в кресле.

– Разумеется. Он же был голландцем.

Морщинка у нее на лбу углубилась.

– Тео не увлекался политикой. Он не рассуждал об искусстве так, как вы. Для него оно было чем-то… более личным.

– Искусство для всех нечто личное. Это отражение образованности человека. Вкуса, что взращивается и оттачивается годами.

Она покачала головой.

– Тео говорил, что искусство достигает цели, когда позволяет зрителю увидеть в нем отражение себя.

– Увидеть что, простите?

– Увидеть то, что ты по-настоящему пережил. Что тебе знакомо не понаслышке. – Йо сделала паузу. – Понять, кто ты есть на самом деле.

Кто я есть на самом деле… Рольфа пробрала дрожь, словно с него сорвали его дорогой костюм. С поразительной ясностью он представил, каково это – быть мужем этой женщины. Она одна из тех, кто способен разделить жизненные тяготы, утолить одиночество. Развеять фальшь. Его охватило неодолимое желание признаться ей во всех своих недостатках, во всех слабостях. Поделиться тем, как невыносимо трудно заставить других увидеть мир его глазами. Показать, как жесток этот мир, требующий от мужчины железной хватки – тогда как ему порой до смерти хочется ее ослабить.

Он мельком подумал, что нежность его матери, должно быть, смягчала суровый нрав отца. Останься она в живых после рождения Рейно – кто знает, каким бы он вырос…

В горле встал ком.

– Хорошее искусство обнажает душу, – тихо, но необычайно твердо произнесла Йо. Она выдержала его взгляд на мгновение дольше, чем того требовали приличия, и опустила глаза на свои руки, сложенные на коленях.

Рольф изо всех сил старался вернуть самообладание. Эта неприкрытая, почти наглая искренность выбила его из колеи. Женщины! Сдавленно откашлявшись, он глубоко вдохнул и отодвинул стул. Вдова Ван Гог жестоко ошибалась. Искусство в основе своей не личное, а до крайней степени политическое.

– Великая французская революция боролась за освобождение французов от тирании королей, дабы возвыситься мог каждый. На нас лежит долг утвердить эту модель.

Она подняла на него отстраненный взгляд.

– Я припоминаю, как однажды за ужином папаша Писсарро говорил, что нам следует отменить капитал…

– Камиль Писсарро? Импрессионист? – Он фыркнул. – Конечно, Писсарро мог нести подобную чушь. Ведь он не живет на доход от своих работ, верно? Ему бы признать, что модернизм – отмирающее течение. Импрессионизм лишен долговечности классиков вроде Делакруа или ваших Рембрандта с Вермеером. – У голландцев и впрямь был свой золотой век. Жаль, что их лучшие художники жили двести лет назад. Вам не мешало бы принять свое прошлое, – добавил он.

– Я предпочитаю думать, что мы учимся у прошлого, – парировала мадам Ван Гог. – Ведь повторить его невозможно, разве не так?

Рольф с силой вдохнул, плохо скрывая раздражение. Вероятно, из-за этой жажды спорить отец и отказался ее сопровождать. Он резко сменил тему.

– В письме вы упоминали две картины?

Она выпрямила спину.

– Одна называется «Сеятель», написана по мотивам Милле. Другая – «Добрый самаритянин» по мотивам Делакруа. – Она скользнула взглядом по стенам галереи. – Кажется, «Добрый самаритянин» Винсента какое-то время висел здесь. Вы его видели? Мне всегда казалось, что это совсем другая трактовка Делакруа – ярче, пронзительнее.

– Студенты-художники часто копируют классические полотна, – снисходительно заметил Рольф. – Так они учатся, дорогая моя. Постигают мастерство.

Вдова вспыхнула, но ее голос звучал ровно.

– Мне это известно. Мой деверь не раз обращался к классическим сюжетам.

– По крайней мере, он восхищался достойными мастерами. «Буссо» имела честь продавать подлинные работы Делакруа. Вот кого можно назвать истинным художником! Его отец был министром иностранных дел, а позже, во время Великой революции, – послом Франции. Большинство работ Делакруа посвящено историческим событиям. Он писал классические батальные сцены. И разумеется, библейские сюжеты. Возвышенные. Вдохновляющие, – отчеканил Рольф, закрывая тему.

Он снова достал карманные часы и с изумлением обнаружил, что прошел целый час. Что ж, он потратил достаточно времени. – Боюсь, я должен попросить вас удалиться. – Партнерам он, конечно, расскажет, что она была на грани слез и благодарила за сочувствие. Пусть оценят его участливость. – Вам пришлось нелегко. Полагаю, скоро эти выставки завершатся?

– В декабре запланирована прощальная выставка в гаагском «Пульхри Студио»[13]. И еще одна – в амстердамском «Арти».

Рольф кивнул, но уже перестал ее слушать. Провинциальные художественные общества – не более чем клубы для дилетантов. Значимы только парижские вернисажи.

– Вы испытаете облегчение, когда это наконец закончится. Вам едва ли полезно так часто напоминать о муже.

– Почему все считают, что я должна забыть Тео? – с неожиданной резкостью спросила она. – Совсем наоборот, я как раз стараюсь его помнить.

Опешив от несвойственной даме вспышки возмущения, он замешкался с ответом, но она уже поднялась и протянула ему руку.

Застигнутый врасплох, Рольф собрался было почтительно склониться над ее рукой, но ее маленькая ладонь уверенно сжала его пальцы в энергичном рукопожатии.

– Вы были необычайно щедры на пояснения. Мне нужно успеть на поезд. – Пока он торопливо обходил стол, мадам Ван Гог ловко набросила пальто себе на