Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

— По-вашему, наша дочь могла не унаследовать от своей матери эту невыносимую маниакальную дотошность? — парирует он. — Хейвен сдалась и сама ей всё слила, чисто чтобы та от нее отстала.

— Прямо вообще всё знаешь? — встревает Поси, подаваясь вперед.

Гермес, растянувшийся во всю длину дивана прямо поверх ног кузена, Хэрин и Лав, противно хихикает:

— И про то в курсе, как твоя мамка засветила титьки перед папашей в театре, зная его без году неделю?

— Да. И про то, как дядя Арес спалил дотла гроб моего деда, я тоже знаю, — без запинки отбривает Ника, после чего запинается и кривит нос: — Ну, если его вообще можно назвать «дедом». Ваши родственные связи хрен без стакана разберешь.

Затем она поворачивается ко мне, и мы обмениваемся заговорщическими ухмылками.

Вот, кстати, к вопросу о светлых сторонах жизни: я ее любимый дядя. Новость, которая в свое время морально уничтожила Хайдеса и наполнила мою душу неизмеримым триумфом. Понятия не имею, как так вышло, но мы с Никой спелись с первой же секунды. Если у нее стрясся завал — она бежит ко мне, пусть даже в девяти случаях из десяти мои советы делают ситуацию только хуже. Мы перекидываемся мемами, а с ее малых лет частенько устраиваем чисто наши совместные вылазки.

— Я ведь самый охрененный дядя во Вселенной, сечешь?

Мы со стуком стукаемся кулаками.

— Только у дочурки Хейвен мог оказаться настолько всратый вкус… — подает голос Афина.

Гермес шумно и театрально стонет:

— Вы вообще смирились с тем, что ее краш среди дядей — Арес? Лично я — ни хера. Это один из главных экзистенциальных провалов в моей жизни.

— Дядя Херми, ты мне тоже очень нравишься, не ной! — смеется она. — К тому же ты уже числишься лучшим другом мамы. Нельзя заграбастать себе всё на свете.

Я подскакиваю на месте, будто меня огрели хлыстом:

— Это я ее лучший друг!

Прежде чем разгорится очередная семейная потасовка, Аполлон властно хлопает в ладоши, призывая зал к порядку:

— Итак, очко уходит «Дивам». Двигаем дальше? — Он опускает руку в холщовый мешочек с нашими именами, выуживает свернутую бумажку и зачитывает: — Нис, твоя очередь выходить на сцену.

Дионис, до этого аморфной массой растекавшийся по креслу, кажется, вообще с трудом отдупляет суть происходящего. Он с титаническим усилием отскребает себя от обивки и вываливается в центр гостиной, вокруг которого мы все и рассредоточились — кто прямо на ковре, кто на диванах.

Судя по лицу, он не думает над заданием ни доли секунды. Что наводит меня на подозрение: сейчас он начнет выдавать рандомную дичь, лишь бы поскорее скинуть с себя эту обузу. Нис начинает выделывать какие-то нелепые кренделя, расшифровать которые выше моих сил — и судя по озадаченным физиономиям остальных и повисшей тишине, туплю здесь не я один.

Когда я оборачиваюсь к своим бойцам из команды «Умняшки», чтобы толкнуть мотивационную речь о том, что нам позарез нужна победа, мой взгляд натыкается на пустоту. Хелл сидит рядом, Эос тоже тут, а вот второй сестры и след простыл. Я сканирую комнату метр за метром, пытаясь понять, куда она слилась, пока до меня не доходит: она ушла.

— Где Селена? — шепчу я на ухо Хелл.

— Зевс кубарем летит с колеса обозрения в Мексике! — во все горло орет Гермес, войдя в экстаз.

Дионис обреченно машет головой, а его жестикуляция становится всё более истеричной.

— Кажется, она на кухне, — тихо роняет Хелл с тем самым выражением лица, по которому сразу ясно: причину она знает от и до. — Сходи к ней?

— Что-то стряслось?

— Да, но пусть она расскажет тебе сама. Иди. — Она ласково проводит рукой по моему предплечью, плавно трансформируя поглаживание в ощутимый пинок с дивана.

— Не знаю… Вряд ли она станет со мной откровенничать.

— А ты попробуй.

Я доверяю чутью Хелл больше, чем себе. Если она что-то утверждает — в девяноста девяти процентах случаев так оно и есть. Если умную мысль пытаюсь родить я — можно ставить сотку на то, что это редкая хуйня. Поэтому я аккуратно отлипаю от клана, который слишком увлечен расшифровкой невнятных конвульсий Ниса, чтобы заметить мое исчезновение, и иду искать дочь.

Она обнаруживается на кухне — сидит на высоком барном стуле у кухонного островка из темного дерева и белого мрамора. Смартфон лежит перед ней на столешнице, и она сверлит взглядом светящийся дисплей так, будто ждет спасительного звонка, нервно обкусывая ноготь.

У нее настолько убитый вид, что у меня внутри всё скручивается в тугой узел. Родительство — паршивая штука в том плане, что ты быстро осознаешь: вся боль, которую ты перелопатил за свою жизнь, — сущая ерунда по сравнению с тем, что ты чувствуешь, когда видишь, как твои дети тонут в тоске.

Мои семь испытаний? Да я бы прошел их еще тысячу раз подряд, если бы это могло стереть хоть одну слезинку с лиц моих девочек.

Я знаю, что отец из меня хреновый, когда дело доходит до тонких задушевных бесед, но любовь к моим дочерям — абсолютно безусловная, и она пульсирует во мне каждую секунду моего существования.

Я замираю на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и складываю руки на груди.

— Всё пучком, Куколка?

Она терпеть не может, когда я ее так зову. Впрочем, на этот раз она даже не пытается огрызнуться. Слишком загруженная тем ураганом, что прямо сейчас бушует у нее в голове, она лишь вздрагивает всем телом и каменеет.

— Да. Иди обратно к остальным.

Она снова косится на экран смартфона. Тяжело вздыхает.

— Что-то не похоже, что всё пучком, Куколка.

— Ну, наверное, так и есть. Но мне не хочется об этом говорить…

— «…с тобой»? — заканчиваю я за нее фразу. — Тебе в лом говорить об этом с папой, потому что папа ни хера в твоих делах не смыслит, да?

Она смеривает меня взглядом из-под ресниц. Если по характеру на меня как две капли похожа Эос, то внешность она подчистую содрала с Хелл — особенно форму глаз. Селена же, будучи моей полной противоположностью по натуре, внешне — моя стопроцентная копия. Тот же смоляной оттенок волос, аккуратный вздернутый нос и тонкие губы.

Я молча пялюсь на стрелки настенных часов, считая про себя секунды в ожидании, ответит ли она хоть что-то. Спустя почти семь минут глухой тишины я плюю на приличия, прохожу на кухню и решительно направляюсь к кладовке.

— Пап… — слабо протестует она.

Я