Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

Отпустить.

Мне кажется, это паршивое слово для того, кого ты любил и кто погиб. Наверное… Господи, наверное, правильнее сказать: «дать упокоиться».

— Ты должен дать мне упокоиться, — послушно исправляется фантом, подчиняясь моей воле.

В этом куда больше мира, это похоже на честный договор. В «отпустить» мне всегда чудится что-то паршивое, будто я разжимаю пальцы и позволяю Тиму сорваться в бездонную пропасть забвения — туда, на самое дно, где его уже будет не разглядеть. Но если я построю для него уютный уголок среди своих воспоминаний, где он сможет лечь и спокойно отдохнуть, ему там будет куда лучше.

Я даю тебе упокоиться.

Я отчетливо вижу его перед собой — ровно так, как учила мой психотерапевт. Представляю, как Тимос поднимается со скамейки и оборачивается ко мне со спокойной улыбкой, готовый уйти навсегда.

— Стой, только… — Я панически дергаюсь, пытаясь удержать его еще на секунду: — Сначала я должен выдать тебе тайну. Я решил, что об этом имеешь право знать только ты, а для остальных я унесу ее с собой в могилу.

Он скептически вздергивает бровь.

— Спроси меня, есть ли у меня водительские права, Термос.

Он ухмыляется:

— Ну и есть у тебя права, кусок дебила, расколотивший мой внедорожник?

— Нет. Сейчас — нет.

— Я так и знал!

— Погоди, стой, притормози. Я их сдал! Со второй попытки. То есть они у меня были, факт. Но через месяц их отобрали к херам. Если позволишь вставить слово — из-за сущего пустяка, который копы раздули до масштабов вселенской трагедии.

— Верится с трудом, но подробностей я спрашивать не стану.

Чтобы мы понимали друг друга: вожу я нихера не плохо. Ту тачку я размотал исключительно потому, что мне взбрело в голову догнать Урана и Гею после предпоследнего испытания, на котором они обезглавили мою биологическую мать. Мой воспаленный мозг решил, что пойти с ними на лобовой таран и сдохнуть всем разом ради спасения семьи — отличная идея.

Тим тогда вовремя привел меня в чувство, я крутанул руль, и мы эпично кувыркнулись в кювет. Если искать во всем плюсы: не случись той аварии, мы бы в жизни не подобрали Тринадцать — нашего черного кота, который до сих пор жив, здоров и прекрасно себя чувствует.

— Советую пересдать экзамен и восстановить корочку, — подытоживает он. — Неужели ты готов упустить шанс лично научить дочерей водить?

— Эй, времена изменились. Я более чем уверен, что Хелл отлично подменит меня на этом поприще. Дорогу эмансипации, нет?

По правде говоря, у меня банально не хватило бы терпения. Хотя… черт, признаю: мне чертовски не хватает возможности катать девчонок по городу или забирать их из школы. Пусть даже водит Хелл просто охренительно, а мне дико в кайф быть ее личной «принцессой на пассажирском».

— Это всё? — окликает он меня снова.

Мне безумно хочется крикнуть «нет», лишь бы оттянуть прощание. Да и кто мне запретит? Никто, кроме меня самого. Но я слишком долго топтался на месте все эти годы. Я обязан сделать это — ради себя, ради тех, кого я люблю, ради собственного душевного спокойствия и ради светлой памяти о Тиме. Я больше не имею права держать его на привязи в своих мыслях. Пора дать ему покой.

— Бывай, Термос, — едва слышно шепчу я.

— Бывай, мелкий.

Нижняя губа предательски дрожит, и слезы вот-вот хлынут по щекам, как у сопливого мальчишки, содравшего коленку об асфальт.

Тим кивает на брошенный на скамейке фастфуд:

— Рано или поздно попробуй его с горчицей, не пожалеешь.

Я не отвечаю. Открой я сейчас рот — и это прощание, разрывающее душу на куски, затянется еще дольше. Я годами глумился над Хайдесом, называя его сопливым нытиком, но по факту я сам оказался куда хуже. Сдается мне, внутри я куда более ранимый и привязанный к людям, чем все те, над кем я потешался всю жизнь.

Тимос Лиакос разворачивается ко мне спиной в последний раз.

В самый последний раз, когда я сижу на этой скамейке и жду его.

В самый последний раз, когда я позволяю себе выкраивать этот час глухого одиночества, чтобы упиваться своей болью.

Но любые финалы неизменно расчищают место для новых начинаний. И начиная с сегодняшнего дня у меня появится один лишний час в неделю — чтобы жить в настоящем и делать что-то по-настоящему охренительное.

Не знаю, сколько минут проходит с тех пор, как образ Тима растаял в воздухе, но резкая вибрация смартфона в кармане заставляет меня вздрогнуть. Сообщение от Хелл.

Хелл: Ты в порядке? Мы ждем тебя дома.

Арес: Уже лечу, Умняшка.

Зов Хелл и моих дочерей сильнее чего бы то ни было на этом белом свете. Ноги сами несут меня вперед, безошибочно выбирая путь к нашему дому.

Я шагаю по улицам этого бешеного, бурлящего жизнью мегаполиса, оглядываясь вокруг совершенно иным взглядом — с ощущением, будто с сердца наконец-то свалился неподъемный булыжник.

Поравнявшись с тележкой с уличной едой, я ловлю внезапную мысль. Торможу и заказываю четыре хот-дога: один себе, один для Хелл и два для наших двойняшек. Когда доходит очередь до соусов, я не колеблясь ни секунды прошу щедро бахнуть горчицы.

Без пива, впрочем. Оно мне отродясь не нравилось. Я давился им исключительно ради того, чтобы выглядеть несгибаемым крутым парнем перед Тимосом, и вечно отворачивался, чтобы он не спалил мою перекошенную от отвращения физиономию.

Стоит мне переступить порог квартиры, как Селена и Эос с визгом бросаются мне навстречу и намертво облепляют мои ноги.

— Привет, мои маленькие Умняшки, — выдыхаю я, изо всех сил сдерживая предательские слезы.

Хелл наблюдает за нами с дивана, рядом на подушке лежит раскрытый ноутбук. Она вечно что-то строчит, и от этой ее привычки я тащусь просто до безумия. Она тепло улыбается, глядя на нашу возню, но знает меня настолько досконально, что мягко просит девчонок оставить нас на минутку вдвоем.

Я даже не утруждаю себя банальным «привет». С порога вываливаю на нее всё, что только что произошло с моим воображаемым Тимом, и признаюсь в своем маленьком секрете, который тянулся за мной все эти годы. Она не осуждает меня. Она молча слушает — чутко, внимательно, пока не убеждается, что я выговорился до самого донышка.

А потом просто прижимает меня к себе. Обнимает своим хрупким телом так крепко, будто способна закрыть собой от всего дерьма и всей боли этого мира.

И ровно в эту секунду я чувствую это. Чувствую то, о чем говорил Тим.