Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

от меня титанических душевных сил. И главное: я могу представить его лишь таким, каким запомнил при первой встрече. Это образ Тима, навечно законсервированный во времени, который никогда не постареет. Не реальный человек.

— Ну и как, твои малявки уже научились посылать тебя на три веселых буквы? — снова подает он голос.

Я усмехаюсь:

— О, они без ума от меня. Я самый крутой батя на этой планете. С Селеной, правда, приходится попотеть: я уже несколько лет бьюсь над тем, чтобы окончательно растопить ее сердечко, но чую — финиш уже близко.

Он понимающе кивает, внезапно становясь серьезным:

— Я ни секунды не сомневался, что из тебя выйдет отличный отец.

— Неужели ты не видишь, какой я молодец?

— Нет, не вижу. Потому что я не гребаный призрак, материализующийся по щелчку пальцев благодаря какой-то мистической связи. Я просто фантом, которого ты силой вытаскиваешь из собственной башки, и я не могу знать, как на самом деле складывается твоя жизнь. Забыл?

Вдоль позвоночника пробегает морозная дрожь.

— Ты хоть понимаешь, сколько времени спускаешь в трубу, сидя здесь со мной? Времени, за которое мог бы двигаться дальше и проживать миллиарды охуенных моментов, — не унимается он.

— Заткнись, пожалуйста.

— Тебе кажется, что это капля в море. И правда: подумаешь, жалкий часок в неделю, какая трагедия? А теперь представь, что прямо сейчас ты мог бы быть рядом с Хелл.

Я криво улыбаюсь:

— И драть ее.

— Придурок.

— Пускать моторчик у нее на…

— Или возиться с дочерьми. Или висеть по видеосвязи с Хейвен, подлавливать в кадре Хайдеса и поливать его дерьмом, как ты так любишь делать.

— Один час в неделю — это не конец света, Тим, ты и сам прекрасно знаешь, — отрезаю я.

Я со всей дури вгрызаюсь в хот-дог, и кусок булки падает прямо на джинсы. Я смахиваю крошки резким, раздраженным взмахом руки.

Я знаю, что выгляжу жалким. Но я никогда не умел нравиться людям, а уж тем более — привязываться к кому-то сам. Потерять в один миг человека, который был мне дорог и которому был небезразличен я, оказалось сокрушительным ударом под дых.

— Я скучаю, — признаюсь я едва слышным шепотом, который услышал бы только я один, не будь он проекцией в моей голове.

— Это нормально. Так бывает, когда тот, кого ты любишь, умирает.

— Жестоко.

— Жизненно.

Я откладываю булку и пока даже не открытую бутылку пива. Откидываюсь на спинку лавочки, запрокидываю голову и упираюсь взглядом в небо. Кроны деревьев заслоняют край обзора, но в остальном надо мной простирается бескрайняя синева, подернутая редкими облаками.

— У меня есть коробка, где я храню всю любовь к тебе, — говорю я небу. — Когда я ее открываю, она с силой вырывается наружу и начинает метаться. Носится из стороны в сторону, разыскивая тебя по всему свету. Ищет в доме, где ты жил, в городе, где ты родился, в нотах песни, которую твоя сестра играет на пианино — той самой, что она написала для тебя, — в шуме прибоя, который ты так любил, и в шепоте твоей матери, когда она зовет тебя по имени. Она расспрашивает твоих родных, умоляет подсказать, где тебя найти. Ищет хоть какое-то место, где ты мог бы прятаться, чтобы прийти к тебе, но никогда не находит, потому что старательно обходит стороной твою могилу. И всей той любви, которую мне так хочется тебе отдать, попросту негде приклонить голову. Она устало скитается, теша себя иллюзией, что рано или поздно ты снова объявишься. Я не знаю, что с ней делать. Не знаю, куда ее деть. Я никогда не брал в расчет, что ты можешь взять и уйти навсегда.

Проходит столько времени, что я поворачиваю голову, пытаясь снова вызвать его силуэт перед глазами. Будь он еще жив, он наверняка буравил бы меня этим своим взглядом строгого, непреклонного родителя.

Он тяжело вздыхает, пряча за этим слабую усмешку:

— Дай ей набегаться, дай выплеснуться, позволь ей искать меня. Рано или поздно она доберется до того места, где я похоронен. Она не пропадет даром. Она вернется к тебе, когда поймет, что ее дом — там, где бьется твое живое сердце, и поможет тебе жить дальше.

Чтобы не разреветься как сопливый пацан, я по привычке включаю фирменного циничного придурка:

— Хуйня на постном масле.

— Арес.

— Да знаю я, знаю, ты прав. Просто…

— Что? — Он кивает на недоеденную сосиску: — Не жрешь, потому что это месиво из соусов втайне кажется тебе редкостным дерьмом, да?

Из меня вырывается усмешка.

— Я должен тебе признаться.

— Очень надеюсь, что это не признание в вечной любви, где ты заявляешь, что всегда любил меня, а Хелл была лишь прикрытием.

— Не в моем ты вкусе. Скорее уж это ты втайне по мне сох.

— Ты тоже не в моем вкусе, Арес, выдохни.

— Быть такого не может. Я во вкусе абсолютно у всех, даже у лесбиянок.

Я буквально слышу его смех. Тот самый скупой, сдержанный смешок Тимоса, когда я, вопреки его воле, казался ему забавным, но он изо всех сил старался этого не выдать.

— Нет, мое признание в другом… Был момент во время нашего побега от Урана, когда я подрывался посреди ночи вовсе не от панических атак. Я нарезал круги по комнате только ради того, чтобы вытащить тебя на улицу. Чтобы мы пошли за нашими дурацкими хот-догами, поругались из-за горчицы и поплелись обратно. Даже притом, что мы толком ни о чем не говорили и утешитель из тебя был как из говна пуля. В какой-то момент я начал притворяться просто потому, что втрескался в этот наш ритуал.

Он улыбается:

— Я знаю. Я всё понял, мелкий. Мне тоже нравилось.

Я почти уверен, что в реальности он ответил бы именно так.

— У тебя отличная жизнь, Аресик, — снова подает он голос. — Чуткая, умная девушка, которая терпит твои заскоки так, как не смогла бы ни одна женщина на свете. Две дочки, которые души в тебе не чают. Семья, готовая прикрыть спину в любую секунду. Хорошая работа.

— А еще я чертовски красив.

— И красив, куда ж без этого.

Я фыркаю себе под нос. Пожалуй, порой я перегибаю с тем, какие комплименты вкладываю в его уста в собственной голове.

В этой обманчивой тишине — тишине, которая существует только для нас двоих, надежно отгороженная от адского гула Нью-Йорка и лая собак в Центральном парке, — низкий, рокочущий голос Тимоса произносит фразу, к которой я морально готовился не одну неделю:

— Ты должен