Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

Читать научился в четыре, как Дядя Федор[101]. А что еще там было делать? Он отказывался подчиняться правилам и тем, кто пытался их ему навязать, за что был десятки раз жестоко бит. Он научился бить в ответ, бить первым, и они отвалили. Он был в немилости у власть имущих. В беседах вершителей судеб о нем отзывались как о дефектном, больном котенке. Однажды жизнь решила: хватит.

А теперь предлагает ему вспомнить те славные времена в красках, за пивком в компании бывшего кореша.

Андрей сидел напротив с таким бессовестно дружелюбным видом, что на какие-то секунды Егору аж стыдно стало за собственное отношение к «подарку» судьбы, без предупреждения свалившемуся ему на голову прямо посреди гигантского «муравейника» – столицы бескрайней родины. Треп «ни о чем» продолжался уже битый час: бывший друг живописал масштабное полотно о том, как сложилась его жизнь, Егор же предпочел ограничиться набрасыванием общих штрихов. И никто не решался перейти к главной теме. Дрон не выдержал первым.

– А помнишь, как я тебя вилкой в шею ткнул? – отхлебнув из стакана наверняка успевшее выдохнуться пиво, выпалил он.

– В ключицу, – поправил Егор, криво усмехнувшись. – И тут же сам огреб кипятка в ответ. Извини за это. Я вообще тогда не одуплял, что творю.

В его стакане плескалась «нулевка» – тот самый секс ради секса, Альпы в противогазе, детское шампанское. В общем, жалкая имитация чего-то сто'ящего. Возможно, поэтому расслабиться, в отличие от собеседника, и не выходило. Келоидный рубец на Андрюхином левом предплечье – свидетельство детской жестокости – в глаза кидался.

– Да не парься, кто одуплял вообще? – отмахнулся Дрон. Да уж, что есть, то есть. – Или ты, или тебя, все это понимали. Амира помнишь?

– Ростиямова?

Ну откуда все эти фамилии в его голове спустя столько лет? Откуда?! Оттуда. Он с ними в могилу ляжет.

– Ага. Сгинул! – с жаром воскликнул Андрей. Вот не скажешь по его лицу, что этим фактом он опечален. – Пережрал паленки, и все! Привет, мама, привет, папа. В двадцать два, прикинь?

Егор промолчал: пока ничего нового – он наслышан о том, что с ними всеми здесь происходит. А Ростиямову такая доля светила с самого начала: на вершине их лестницы Амир чувствовал себя чересчур хорошо. Это означало лишь одно: крайне высокую вероятность, что новые правила окажутся ему не по зубам.

– А Альфию? – пошел по головам Андрей.

И Альфию он помнит, кто же из парней не помнит Альфию? Совершенно безотказная деваха без мозгов. Давала всем без исключения, молокососов премудростям любви учила. Спину обдало волнами ледяных мурашек: девчонка хоть и дура дурой, может, даже с какими-то отклонениями, но безобиднее человека в этой своре точно было не сыскать. И безотказнее…

«Тоже?..»

– Тоже в ящик сыграла, – не дожидаясь ответа, подтвердил Дрон страшную догадку. – Сожитель кокнул. Четверо детей к двадцати пяти, песец! Младшие – с ВИЧ. Угадай, где они все теперь?

«Прекращай…»

– Андрюх, закругляйся… – взмолился Егор, запуская в волосы обе пятерни и вдавливая ладони в виски. Хотелось завыть. – Я две трети своей жизни потратил, чтобы все это забыть. До пятнадцати как дурак мечтал о той штуке из «Людей в черном»[102], которая память стирает. А вот ни фига. До сих пор кошмары снятся. А на тебя посмотреть, так заподозришь, что ничего интереснее с тобой не случалось. Зачем тебе вся эта информация? Легче тебе от нее, что ли?

Понимающе ухмыльнувшись, Андрей пожал плечами. Пачка сигарет в его руках рассеянно гуляла с ребра на ребро, а Егор исподлобья следил за этой манипуляцией. Перекурить хотелось просто до одури. Эту привычку не искоренить, он дымит, сколько себя помнит. Если не считать воспоминаний и клички, сигареты, пожалуй, единственное, прихваченное с собой в этот мир и так с ним и оставшееся. Не самое страшное, кстати, что можно было бы прихватить.

– Ну прости, чувак. Это просто дело привычки: хочешь не хочешь, а судьбой наших интересуешься, – неопределенно повел Андрей плечами. – Ну и, знаешь, дополнительный стимул появляется. Я вообще тебе так скажу: вот вроде мы с тобой счастливчики, да? Вырвались? А так посмотреть: что в тебе есть какой-то стержень, что во мне.

«Стержень…» – повторил Егор мысленно. Да, он. Внутренний бунт. Упрямый отказ признавать себя частью круга, частью гетто, отказ подчиняться их законам. Желание почувствовать другое. Желание средний палец судьбе показать, зубами у неба выгрызть то, что остальным досталось просто так, по факту рождения. Его убедили, что он – белая ворона, он и вел себя как белая ворона: вопреки логике. Чем беспощаднее они давили в нем волю, тем агрессивнее он сопротивлялся. Чем настойчивее требовали смирения, тем отчетливее и громче звучал его протест. Черт знает, откуда этот «стержень» мог взяться в человеке, не помнящем иной жизни. Чья кровь по венам бежит?

Если бы всякие там старички-специалисты только представляли градус отторжения и размах душевного мятежа их подопечного в тот период, подопечный бы вмиг превратился в «диковинную зверушку» для будущих исследований. В уникальный образчик представителя замкнутого социума. Но подопечный на тех сеансах был немногословен.

– Нашел кого? – тактично поинтересовался Андрей.

Егор отрицательно покачал головой. Болт он на это клал. Его не искали, и он не искал.

– А че?

– По хрен мне.

Болт. Большой, толстый, длинный болт. От Москвы до экватора.

– А я нашел. Уже давно, – выдохнул приятель, горько усмехаясь. – Но сил сходить не наскреб.

– Давно? – вяло переспросил Егор.

– Да сразу. Тетка моя подсказала.

Не ходил Андрюшка. Неудивительно: на хрен это унижение терпеть? Чтобы что? В глаза посмотреть? Если бы Егор остался в поселке, то, может, рано или поздно и попробовал бы размотать клубок и раздобыть данные. Хотя какие на него могут быть данные? И тем не менее… Кто знает, чем кончилось бы, останься он там. К счастью, мать с отцом лишили его вариантов: собрали чемоданы – и вперед. И делалось это вовсе не для того, чтобы он потом своими ножками в прошлое возвращался.

«Или Дрон их потерял?.. Может, он могилу нашел?.. Черт, не помню…»

– Помнишь деление на командиров, шестерок, чушек и опущенных? – внезапно оживился Анрюха. – «Жесть у нас сленг в ходу был. Как у зеков…» – Так вот, если смотреть, как у наших сложилось, ну, у тех, про кого я что-то знаю, то самыми приспособленными к жизни оказались чушки. Командиры кончили плохо, свита их тоже на дне где-то, про опущенных ничего не знаю, разве что… про Пашку. Помнишь? – уточнил он чуть дрогнувшим голосом.

По выражению лица Андрея стало кристально ясно: новости последуют плохие или очень плохие. Стало совсем тошно. Сколько же можно? Помнит. Пашка чуть ли не единственный в их кругу, к кому Егор относился с искренней симпатией и от кого не знал вообще никаких