Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

Вообще-то, Егор об этом наслышан: их народ, их табор – те, кто еще топчет эту землю, а не скопытился, не пропал в местах не столь отдаленных или без вести – стремится по возможности держаться вместе и в случае чего вписывается друг за друга всем составом. Но, во-первых, прошлое и народ остались там, больше двадцати двух лет прошло. Во-вторых, Егор никогда не причислял себя ко «всем», никогда не чувствовал себя неотъемлемой частью их группы, хотя по всем признакам, по воле судьбы ею и являлся. Он – классический ее образчик, по нему и его семье можно учебники для будущих специалистов писать. Он и его семья – иллюстрация к тезису, что жизнь после возможна, и жизнь, к удивлению многих, самая что ни на есть обычная.

Да что там «по нему»? По ним всем нужно писать учебники и каждый кейс рассматривать по отдельности: изучая причинно-следственные связи, влияние дыр системы и среды их обитания на судьбу каждого из них от младых ногтей до могилы. Исследовать, писать, выпускать и распространять. В этом случае, возможно, общество когда-нибудь чуть-чуть оздоровится.

Здесь должен зазвучать голос Николая Дроздова[100]: «Здравствуйте, дорогие друзья! Сегодня наш рассказ – о хорошо известных человеку и презираемых им представителях дикой фауны, посягающих на его, человека, до блеска вылизанный мир. О тараканах».

Что есть, то есть. Вряд ли в тот период кто-то из них ощущал себя иначе. Кто знает, может быть, и впрямь гуманнее было бы прихлопнуть самых безнадежных из них тапкой. Чтобы не мучились. Такое убийство из сострадания, знаете. Злая ирония, но… За каждой шуткой кроется толика правды. Тогда беспощадность системы заключалась в ее безразличии, обеспеченном неимением ресурсов, а может, и готовности что-то в себе менять. Сейчас, говорят, все иначе. Говорят, сейчас трава там местами гораздо сочнее и зеленее.

Не проверял.

Они были табором: такие же чумазые, дикие, тощие оборвыши, выживающие на сваренной на воде каше и картошке. С утра до ночи каша и картошка. В драных разваливающихся ботинках, заношенном тряпье не по размеру. Под пожранными молью дырявыми пледами. Чем богаты, тем и рады, нечего нос воротить. Черноглазые, синеглазые, зеленоглазые, с глазами цвета охры. Люди их боялись, избегали на них смотреть. Оберегая себя от неприятных мыслей, упрямо делали вид, что их не существует. Кочевники, у них не было дома: только осядешь в одном месте, привыкнешь к заведенным устоям – снимайся, меняй, начинай все заново, бейся за право на жизнь. Цыганята, башкиры, татары, русские – полный набор. Курили поголовно.

Криминал, пьянство, жестокость, равнодушие семьи или ее отсутствие. Истории у всех разные, а итог один: они вместе. В словах «батор» и «табор» совпадают буквы. Им нравилось называть себя батором, а он не понимал почему. Они же табор. И на каждом из них стоит клеймо. Как на рогатом скоте.

Они. Все они отличались полутонами, степенью искореженности. Каждый был поломан чуть иначе, чем его собрат. Самое страшное, что, по сравнению с увечьями психики, полученные на этих кругах ада увечья физические – просто не стоящая внимания мура. Самое страшное, что в прямом смысле все зависело от стечения обстоятельств, от того, когда, как именно, в каких точках оказалась приложена внешняя сила, но при этом в своей «нетаковости» каждый винил и винит себя. От ощущения никчемности не избавиться, как ни пытайся.

Так уж вышло, что Егор прошел все три первых круга: дважды снимался с места и начинал с нуля. А потом – опять, снова сначала. Мать с отцом отдали все, чтобы выдрать его из когтистых лап определившейся судьбы. От всего отказались.

Первый круг отложился физической болью, «пониманием» на уровне неудовлетворенных базовых инстинктов, сначала собственным, а затем и чужим надрывным ревом в ушах.

Второй отложился попервой смазанными, как через мутное стекло, а затем все более яркими, надежно врезавшимися в детскую память картинками. Отложился адаптацией ко всем видам боли, возникновением в голове примитивной логической цепочки и постепенным осознанием: он какой-то не такой, порченый, а значит, недостоин их любви. Отложился ложными надеждами – поначалу сладкими, трепетными, отчаянными, потом постепенно угасающими и наконец похороненными. Отложился все громче звучавшим шепотом интуиции.

Третий… Третий отложился в нем намертво – окончательным пониманием. Борьбой за ступеньку на их иерархической лестнице. Согласием с мыслью, что портит чужие жизни. Надежно вросшим в душу чувством вины. Смирением.

С собой. Но не с ними.

Все три отложились на подкорке затхлым запахом старой одежды и склизких, прогнивших половых тряпок, скрежетом ветхих половиц и пробирающим до костей холодом.

Так вот: так уж вышло, что в их баторе Егор единственный прошел все три первых круга. По крайней мере, ни один из оказавшихся на втором и третьем ни разу не признал, что видел первый. В этом заключалось основное отличие между ним и ими: остальные угодили в табор, обладая бесценным знанием, которого он был лишен. В них успели заложить программу, они успели почувствовать, что такое любовь. И, возможно, потому так тяжело приживались в пока чужом для них мире. А в него, вестимо, не успели – по крайней мере, сам он ничего об этом не помнит, хоть тот старичок и утверждал обратное. Но и он яростно отторгал свой мир – на уровне подсознания. Не желал признавать себя порождением и частью системы. Наотрез отказывался погибать в ее жерновах.

Их всех приводили в круг. Большинство со временем принимало новую, холодную к их судьбам реальность, но были и те, кто нет. Были и те, кто пытался из нее вырваться – безуспешно. Кому-то удавалось – и тогда они пропадали без вести.

Иногда к ним приходили. К нему – никто и никогда. Иногда приходили за ними. И уводили. Оставляли себе. Или передумывали и возвращали в батор.

Егор никогда не ощущал себя частью группы. Они существовали отдельно, а он – отдельно. Он мог бы их возглавить просто по праву стажа. Но выбрал отстраниться. Ему сразу дали понять, что в стае ворон он – белая. В роль он вжился отлично.

Он менял круги, наблюдая за ними чуть со стороны. Не желая принимать на веру их россказни про то, что существует другая жизнь. Не понимая, какие они на вкус и цвет – другие чувства? Он знал лишь чувство голода, отчаяния, раздражения и злости. Менял круги, гадая, как это, когда тепло и одеяло мягкое, словно чьи-то добрые нежные руки? Как это – нежные руки? В его жизни такие были? Их басни звучали подобно сказкам, льющимся на него со страниц потрепанных книг. Книгами он спасался.