Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

целься в нос. Родиться с аккуратным вздернутым носом — редкая генетическая лотерея, и ее нужно беречь любой ценой.

Спорить бессмысленно: нос у него и правда самый идеальный из всех, что я видела.

— Я понимаю, что после всего пережитого дерьма тебе тяжело в это поверить, но… Не думаешь, что пора дать смачного пинка под зад этому гребаному року и наконец поверить, что у судьбы припасены на тебя совсем другие планы?

Я прокручиваю в голове его слова, скользя взглядом по гостям, без устали отрывающимся на танцполе. Я сразу выцепляю взглядом стайку наших — самую громкую и, судя по всему, уже самую пьяную в зале. В центре круга отжигает Посейдон: уже без пиджака и рубашки, с одним лишь галстуком, болтающимся на голой шее. А рядом с ним выплясывает Майлз, выдавая движения настолько же нелепые, насколько и чертовски притягательные, а в партнерах у него крутится Арес.

— Очень хотелось бы, — тихо отзываюсь я наконец.

Херм смачно и звонко целует меня в щеку:

— Подумай об этом. Не обязательно прямо сию секунду или завтра. Возьми паузу, но обязательно подумай.

— Хорошо, Херми.

— Знаешь, когда-то я был свято уверен, что мне суждено остаться лишь второстепенным персонажем. Мелкой пешкой, которая тупо наблюдает за чужими жизнями со стороны, способная только комментировать их, подглядывать в замочную скважину и втайне мечтать, что однажды софиты развернутся на меня и я сорву свои овации. С годами до меня дошло, что я тоже главный герой. А вот кто всегда добровольно прятался за чужими спинами — так это ты.

Я недоуменно вздергиваю бровь, сбитая с толку внезапной глубиной его признания.

Гермес тепло, открыто улыбается мне:

— Ты говоришь редко, но когда открываешь рот — бьешь не в бровь, а в глаз, в самую нужную секунду. Ты редко берешь инициативу, но если действуешь — это всегда единственно верный шаг. Я прирожденный наблюдатель, и именно поэтому я прекрасно вижу, насколько чутко наблюдаешь за всеми ты сама.

— Ты правда так считаешь?

— Да пиздец как считаю, — рубит он, заставляя меня брызнуть со смеху. — Просто знай: ты прекрасна такая, какая есть, но ты заслуживаешь выйти из тени и заявить о себе во весь голос.

Это чертовски уютно — сидеть в тишине, сканировать других и не подставлять себя под удар. Порой от этого бывает безумно одиноко, начинает казаться, будто ты пустое место и от тебя ноль толку. Но знать, что кто-то видит тебя насквозь и искренне верит, что ты заслуживаешь большего… это разом перечеркивает каждую секунду, когда мне казалось, что мое присутствие весит ровно столько же, сколько и мое отсутствие.

— Спасибо, Херми.

— Не за что, инцестная моя кузинка.

И опять двадцать пять.

— Да прекрати ты уже! Забудь и проехали. Это было странное помутнение и…

Он обрывает меня, рывком поднимаясь на ноги и протягивая мне раскрытую ладонь:

— А теперь погнали танцевать и надираться в хлам, шевелись. Хватит строить кислые мины и вздыхать от тайной неразделенной любви.

Прежде чем вложить ладонь в его руку, я бросаю короткий взгляд на танцпол. Пытаюсь напустить на себя равнодушие, но сердце делает кульбит, когда я ловлю немигающий взгляд Майлза, намертво прикованный ко мне.

Он делает едва заметный жест подбородком — безмолвный, властный призыв подойти к нему.

Я решаю прислушаться к совету Гермеса и шагаю к нему в самый центр круга, под слепящий свет софитов, сжимая в кулаке свой фальшивый сценарий. Хотя прямо сейчас мне до безумия хочется порвать его в клочья и наконец позволить себе быть настоящей.

Глава 7. «ДВА ЧАСА»

Геракл был сыном Зевса и смертной женщины Алкмены, с которой тот изменил Гере. Разгневанная богиня ненавидела младенца, однако отец во что бы то ни стало желал даровать ему бессмертие, равное их собственному. Согласно одной из версий мифа, он принес маленького Геракла на Олимп, пока Гера спала, и приложил его к ее груди: молоко богини должно было наделить ребенка божественной природой. Геракл припал к соску со слишком большой силой и разбудил царицу богов; та резко оттолкнула его, и молоко брызнуло в небеса.

Это божественное молоко, пролившееся в ночную тьму, стало Млечным Путем.

Гера

На часах уже второй час ночи, когда мы с Майлзом поднимаемся по лестнице дома на этаж со спальнями. Судя по царящей вокруг гробовой тишине и погашенному свету, остальные вернулись уже очень давно.

И неудивительно. Хоть мы и покинули банкет всей толпой одновременно, я сразу заметила, сколько лишних крюков Майлз нарезал по дороге. Он то и дело сворачивал не туда, в упор игнорируя четкие указания, которые навигатор озвучивал вслух и отображал на виртуальной карте.

Я уверена, что он плутал намеренно, и в то же время не могу утверждать это с железной уверенностью. Может, он просто вымотался.

Мы не проронили ни слова с самого отъезда.

Наш последний диалог свелся к коротким фразам:

— Ты готова?

— Да.

— Я подгоню машину, жди меня здесь.

И дальше — пустота.

Молчание продолжает висеть между нами и сейчас, пока мы идем по коридору. Но это не та липкая тишина, от которой становится не по себе и которую отчаянно хочется заглушить чем попало.

В машине мы слушали музыку. Утром, по дороге туда, мы договорились включать треки строго по очереди — с учетом наших диаметрально противоположных вкусов и неизбежных пререканий. На обратном же пути он молча отдал пульт мне. Было забавно наблюдать за тем, как он беззвучно шевелит губами, подпевая некоторым песням.

Я замираю перед дверью своей спальни и оборачиваюсь к нему.

— Завтра я лечу не с тобой, — хрипло роняет он.

— В смысле?

— Всплыли срочные рабочие дела, мне нужно быть в Нью-Йорке раньше, поэтому я перебил билет на другой рейс.

Оу.

Я хватаюсь за дверную ручку и начинаю нервно крутить ее, надеясь, что он переведет взгляд на мои пальцы и перестанет пригвождать меня к месту своими смоляными глазами.

Бесполезно. Он продолжает сверлить взглядом меня.

— Ясно. И когда ты уезжаешь?

— Выдвигаюсь в аэропорт меньше чем через три часа.

Оу.

Я мысленно благодарю кромешную тьму за то, что она скрывает разочарование на моем лице. Я знаю, что оно там написано. И молюсь, чтобы его глаза еще не успели привыкнуть к полумраку. Понятия не имею, как бы я стала это объяснять, но мозг уже лихорадочно соображает, какую дежурную отмазку скормить ему в случае чего.

— Хорошо, — выдавливаю я наконец.

— Что ж… спокойной ночи. Полагаю, увидимся уже на балконе