Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

— Тебя больше никто и никогда не посмеет обидеть, — обещает он. — Я залечу всю ту боль, которую тебе причинили, и отдам тебе всю ту любовь, в которой тебе отказывали. Ты веришь мне, Веснушка? Я говорю чистую правду. Я так отчаянно хочу тебя, что с трудом могу связать мысли во что-то красивое.

Я торопливо киваю, охваченная жадным желанием снова почувствовать его губы.

Майлз без труда подхватывает меня на руки. Он несет меня к дивану, бережно опускает на подушки и устраивается рядом. Мы двигаемся абсолютно синхронно: он притягивает меня к себе, а я с готовностью падаю в его объятия. Ни у одного из нас нет ни малейшего желания отдаляться хоть на миллиметр.

— Хватит притворяться, — повторяет он мягким, нежным шепотом. — И хватит с нас этого дурацкого проклятия.

Наши губы снова смыкаются в поцелуе — на сей раз бесконечно трепетном:

— «Хватит притворяться», да.

Крошечные осколки моего сердца, разбитого за долгие годы, начинают медленно, бережно срастаться воедино.

— А теперь ты, может, соблаговолишь объяснить мне, что там за «криминал», «смертельные игры» и «Минотавр с мачете»?

Я задорно морщу нос:

— Забудь, Майлз.

И мы синхронно заливаемся смехом.

ИГРА ПОСЛЕСВЕЧИЯ. Арес

Глава 1. «ОДИН, ЧЕТЫРЕ, ТРИ»

Арес был, пожалуй, самым непопулярным из всех олимпийских богов из-за своего буйного нрава, агрессивности и неутолимой жажды раздоров. Однако он же оставался и одним из самых человечных среди двенадцати владык Олимпа, о чем свидетельствуют многочисленные произведения греческого искусства. Еще большую славу бог снискал в римскую эпоху, когда обрел куда более грозный облик Марса — бога войны.

Арес

— Как он? — доносится глухой, но до боли знакомый мужской голос.

— Мать или отец? — отзывается та самая милая медсестра, которая последние полчаса откачивала меня на кушетке.

Тяжелый вздох, затем:

— Оба.

— У нее схватки, роды займут не один час. А вот ее благоверный хлопнулся в обморок в ту же секунду, как роженице развели ноги. Приложился затылком, но череп, кажется, цел. Сейчас вон там, в конце коридора, приходит в себя.

— Не переживайте, если этот идиот приложится головой об пол, мозги у него только на место встанут.

Ясно, сто процентов Хайдес. Ну, семьдесят процентов Хайдес и тридцать — Аполлон. У них обоих поразительно схожее мнение о моей скромной персоне.

Оборачиваться я даже не пытаюсь. Я всё так же распластан на больничной каталке, приткнутой к стене коридора в паре метров от родильного зала. Из которого я позорно катапультировался без чувств, как последний кретин, стоило мне краем глаза зацепить расширившуюся вагину и жуткие железные клешни в руках у акушеров.

Я парень впечатлительный, тут уж ничего не поделаешь. В моих влажных фантазиях этот знаменательный день рисовался совершенно иначе: я должен был стать эталонным партнером, сжимать ладонь Хелл, пока она тужится и орет, истекая потом, прямо как в голливудских фильмах, и со слезами на глазах встречать рождение наших дочерей.

Сейчас же от одной мысли о лысой башке, протискивающейся наружу прямо из вагины Хелл, у меня предательски подгибаются колени.

Я изо всех сил стараюсь отвлечься и перебираю в голове имена для двойняшек. Раз уж в палате от меня толку как от козла молока, будет куда лучше, если к финалу у меня появится хоть пара вменяемых вариантов, как назвать девчонок. Мы ломали над этим головы месяцами, накатали сотни списков, но ни одно имя так и не легло на душу.

Каюсь: когда нам озвучили пол, во мне теплилась слабая надежда назвать хотя бы одну Бритни. Но Хелл даже договорить мне не дала, а у гинеколога глаза на лоб полезли прямо посреди вождения датчиком УЗИ по нашему гигантскому пузу.

У нас будет две девочки. И ни одна из них не получит имя моей любимой певицы.

В паре сантиметров от моего носа резко щелкают пальцы. Следом в поле зрения выплывает непроницаемая физиономия Аполлона.

— Здорово, Джаред. Как сам?

— Ты просто невыносим.

— Ты что, клеишься ко мне?

Рядом с ним материализуется Афина, скептически вздернув бровь:

— Ты еще и жалкий.

— А ты у нас просто мымра страшная.

— Давай, соберись уже в кучу. Твоей девушке прямо сейчас предстоит протолкнуть две головы через свою вагину, так что обычный обморок ты как-нибудь переживешь, — чеканит она, после чего железной хваткой впивается мне в предплечье и рывком усаживает на каталке.

Стоит принять вертикальное положение, как комната делает плавный кульбит, но через пару секунд голова проясняется.

— Встань и иди, давай, — командным тоном давит Аполлон.

Я тычу в него указательным пальцем:

— А потом ты сам же будешь психовать, когда я начну шутить про Иисуса!

И хотя Афина тут же резко отворачивается, пытаясь скрыть реакцию, я успеваю заметить, как дергаются вверх уголки ее губ: верный знак того, что даже ей иногда смешно с моих перлов. Ума не приложу, как она держится. В смысле, я же чертовски уморительный, но у нее выработался железобетонный иммунитет к моему сарказму. Ну или она мастерски притворяется.

Пока я безуспешно пытаюсь доказать медсестре, что уже в полном адеквате и готов вернуться в родовой бокс к Хелл, на горизонте появляется моя мать — она подлетает к Хайдесу, застывшему у стойки регистрации. Отлично, еще больше зрителей в моем персональном цирке уродов, где я официально признан главным посмешищем больницы: срубился еще до того, как успел стать батей. Судя по всему, второй попытки мне не светит: если я снова грохнусь в обморок и пробью себе черепушку, пользы для Хелл и ее двойных родов от этого не будет никакой.

Если верить врачам, пичкавшим нас информацией последние девять месяцев, для первых родов норма — от четырех до двенадцати часов. Если, конечно, обойдется без сюрпризов вроде неправильного предлежания, которое мигом отправит нас на экстренное кесарево сечение.

Хотя с кесаревым я бы, наверное, справил…

О господи. Нога моментально подкашивается, едва в воображении всплывает распоротый живот Хелл.

Аполлон тут же сечет это движение и намертво перехватывает меня за локоть, нахмурив брови.

— Всё под контролем, — торопливо заверяю я его. — Премного благодарен, Господь мой, ты всегда рядом, стоит мне потерять вер…

— Я сейчас самолично отправлю тебя в нокаут, если ты не завалишься.

— Всё, молчу.

С того дня, как он заставил нас играть в «Виселицу» на футбольном поле Йеля, прошли годы. Повторять этот аттракцион сегодня посреди больницы у меня нет ни малейшего желания. Хотя толпа реаниматологов под боком слегка внушает оптимизм.

Я тут же ищу глазами знакомый силуэт матери, и она с