Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

Он смотрит на меня так долго и немигающе, что я уже начинаю верить, будто ответа не последует.

Затем он медленно поднимает руку и едва ощутимо касается кончиком указательного пальца моей щеки. Начинает неспешно гладить мои веснушки, чертя на коже невидимые траектории, форму которых я не способна угадать. Будто и правда пытается соединить точки, чтобы разглядеть скрытый рисунок.

Каждое его мимолетное прикосновение обжигает кожу багровым пламенем настолько, что желание поцеловать его превращается в физическую, острую жажду.

— Литература… и люди, которые говорят о любви так, как о ней говоришь ты, — тихо роняет он наконец.

Мы больше не роняем ни слова, и его ладонь плавно опускается обратно на подушку, в паре сантиметров от моего лица.

Нам больше не нужны никакие разговоры.

Нам нужны только эти последние два часа вместе — в полной тишине, рядом друг с другом.

Глава 8. 21 СЕНТЯБРЯ

Каждый год в святилище в Аргосе Гера совершала обряд очищения в священном источнике, чтобы символически «обновить» свою девственность. Таким образом, она предстает не застывшей в неизменном статусе богиней, а фигурой постоянно возрождающейся, обновляющейся и пребывающей в движении.

Гера

Прежде чем сесть в машину к маме, которая вызвалась подбросить меня в аэропорт, я выкраиваю немного времени, чтобы побыть в своей комнате одной. Я собралась пораньше исключительно ради этого — чтобы задержаться еще на несколько минут в месте, где выросла, где испытала самую огромную любовь в своей жизни.

Положа руку на сердце, по-настоящему меня волнует лишь одна-единственная деталь в этой комнате. Она лежит там, на книжной полке, среди остальных томов. Книга отличается по формату от обычных романов: прямоугольная, внушительная, с тисненой глянцевой обложкой.

Сборник сказок, который папа читал мне на ночь в детстве.

Я сижу прямо на полу и перелистываю страницы, то и дело выхватывая взглядом отдельные строчки. К собственному изумлению, я понимаю, что не забыла ни единого слова. Каждая короткая реплика, каждое описание заново оживляют в памяти теплый тембр отцовского голоса — то, как он менял интонации, пародируя разных персонажей, и как его голос звучал торжественно и глубоко, когда он говорил от лица рассказчика.

Когда я дохожу до последней страницы, случается нечто странное. На глаза попадаются два тетрадных листка в клетку, исписанные от руки черными чернилами. Почерк безошибочно принадлежит Гипериону.

Заголовок не оставляет сомнений, что это такое.

Американская принцесса и греческий принц.

Моя самая любимая сказка — история любви между ним и мамой. Записанная его собственными словами — теми самыми, которые он шептал в темноте моей детской по ночам под сиянием звезд над головой. Самое драгоценное сокровище, о каком я только могла мечтать; мне просто интересно, сколько лет эти листы пролежали здесь, дожидаясь, пока я их найду.

Слезы ручьем катятся по щекам, так что мне приходится отодвинуть бумагу подальше, боясь закапать и испортить чернила. Я прижимаю листки к груди так крепко, будто это он сам — будто я прямо сейчас обнимаю своего папу, — и реву навзрыд, совсем как в тот первый день, когда его не стало. С той лишь разницей, что тогда меня душили невыносимая боль и черная пустота утраты. Сейчас же это чистейшая радость и всепоглощающая благодарность.

Мама застает меня заплаканной на ковре, и ее глаза тоже моментально блестят от слез, стоит мне показать ей листы. Мы перечитываем папину сказку вдвоем, сидя в машине, пока мои чемоданы уже лежат в багажнике.

Я снова реву; поразительно, откуда в моем теле еще берутся слезы. Я была уверена, что выплакала всё до капли. Мама просто тихо смахивает слезинки, но я прекрасно вижу, каких усилий ей это стоит: она терпеть не может раскисать на глазах у детей.

Всю дорогу до аэропорта мы едем в тишине, до краев наполненной любовью, без малейшей тени тоски, а перед входом в терминал стоим обнявшись долгие, бесконечные минуты.

Я перечитываю эти строки в очереди на досмотр, перечитываю их, сидя у гейта в ожидании посадки, и пулей взлетаю по трапу в салон самолета лишь ради того, чтобы перечитать их в пятый раз.

Весь остаток полета я сплю. Мне снятся сны — яркие, один прекраснее другого. Я просыпаюсь через равные промежутки времени, любуюсь облаками в иллюминаторе, а затем мысли снова затихают, и я проваливаюсь в дремоту.

И лишь оказавшись на заднем сиденье Uber по дороге домой, я окончательно осознаю, что происходит. Туман в голове рассеивается, и образ Майлза вспыхивает перед глазами отчетливее, чем когда-либо.

Всю дорогу я нервно барабаню пальцами по бедру, разглядывая знакомые до боли улицы. Каждая минута, каждый зеленый сигнал светофора, каждый поворот и торможение неумолимо приближают меня к нему.

Когда я поднимаюсь на свой этаж, стрелки часов уже переваливают за время ужина. Я бросаю чемодан и рюкзак прямо в прихожей, отложив разбор вещей на завтра. Взгляд инстинктивно метнулся к балконной двери. Внутри всё так и зудит от электрического нетерпения, подталкивая меня выйти наружу — просто чтобы проверить, стоит ли Майлз на своей половине террасы в ожидании меня.

Но сперва я иду и наливаю себе бокал белого вина. Я это заслужила, разве нет? В конце концов, это стало нашей негласной традицией — сталкиваться там, пока я пью.

Я делаю три щедрых глотка, подливаю еще немного и выхожу на свежий воздух. Я упрямо смотрю прямо перед собой — на линию горизонта Нью-Йорка и гипнотический танец огней среди небоскребов, который всегда так обожала. Панический страх того, что его там нет и я всё это себе навыдумывала, перехватывает дыхание, а ладони мгновенно покрываются испариной.

Но он там.

Господи, Майлз стоит, привалившись к парапету своего балкона — я отчетливо вижу его боковым зрением.

И пока я делаю вид, будто разглядываю высотки, пронзающие ночное небо, он неотрывно смотрит на меня.

— Привет, Лайвли.

Держи себя в руках.

— Привет.

Я поворачиваюсь к нему, зеркально повторяя его позу. При этом замечаю, что между его указательным и большим пальцами зажата сигарета. Он делает долгую затяжку и тушит окурок в стоящей рядом пепельнице.

— Выходные вне дома? — интересуется он.

Понятия не имею, куда он клонит этим новым спектаклем, но сдается мне, эта игра чертовски мне по душе, и любопытство всё равно возьмет верх.

— Мой брат женился.

Его лицо озаряется улыбкой:

— Ого. Поздравляю!

— Спасибо. А твои выходные как прошли?

Он делает несколько выверенных, лениво-элегантных шагов и останавливается в самом углу, вплотную к моей террасе:

— Я летал в