Читать книгу - "Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли"

жил с нами всю жизнь. Сегодня утром я застала его на кухне за завтраком в компании Зевса, Лиама, Ареса и Хелл. Они перешучивались так, будто дружат с пеленок: передавали друг другу тарелки и приборы, подкладывали тосты… Я так и стояла столбом за углом, подглядывая за ними, пока мама не возникла за спиной и не поинтересовалась, какого черта я тут выслеживаю.

Каждый раз, когда я болтаю с кем-то из гостей и Майлза нет рядом, я панически ищу его глазами — чисто чтобы убедиться, что он не чувствует себя лишним и всё в порядке. И ни единого раза я не застала его скучающим в углу. Он неизменно оказывался в самом центре: сыпал улыбками, источал свое сокрушительное обаяние и травил байки с моими кузенами.

Что выглядит сущей пыткой с колокольни человека, знающего, что вся эта идиллия — дешевый спектакль.

Единственный, кто так и не выкатил открытого вердикта, — это Нис. Он отделался своим коронным: «Я пока не решил, нравится он мне или нет. Всё зависит от того, что этот тип выкинет в понедельник».

Голова идет кругом. Не только от дурдома вокруг, но и от этих последних минут танца с Майлзом, от его ладоней на моем теле, от его глубоких, черных глаз и от сонма загонов, грозящих окончательно пустить этот вечер под откос.

Я остаюсь стоять посреди кружащейся толпы в полном одиночестве, пока чья-то рука не сгребает мою ладонь и не начинает настойчиво тащить сквозь людскую гущу. Я мгновенно узнаю буйные светлые кудри Гермеса и беспрекословно доверяюсь ему, куда бы он меня ни вел. А ведет он меня, если быть точной, к одному из самых дальних, глухих столиков — подальше от колонок и назойливого гула голосов.

Он галантно помогает мне опуститься на стул, плюхается рядом и с размаху припечатывает локоть к столешнице. Подперев подбородок раскрытой ладонью, он впивается в меня своим фирменным, до тошноты въедливым взглядом.

— Гера.

— Да в порядке я, в порядке.

— Ой, брось, я тебя даже не спрашивал, потому что и так вижу твое состояние. Всё на лбу написано.

— «Написано»?

— Ага. Ты полное ничтожество, сестренка.

— Ну спасибо за поддержку.

Он звонко щелкает пальцами у меня перед носом, и я рефлекторно вскидываю голову, встречаясь с его пронзительными голубыми глазами. В них пляшет бешеное любопытство и… нечто куда более мягкое, бережное. Сочувствие? Понимание?

— Я всё просек, сечешь? — шепчет он с заговорщицким прищуром.

— О чем ты?

Он выразительно указывает пальцем на меня, затем — на кого-то на танцполе. Мне не нужно переспрашивать. Я прекрасно понимаю, кого он имеет в виду.

— Я раскусил, что всё это чистый фейк.

Слюна предательски застревает у меня в дыхалке, и я надсадно закашливаюсь. Гермес давится победным ржачем, пока заботливо похлопывает меня по спине, помогая вернуть контроль над телом и хоть как-то восстановить дыхание.

— Тебе вообще как в башку взбрело устроить фейк-дейтинг уровня ромкома из нулевых? — выдает он, тихо угорая.

Он не осуждает меня, не считает жалким убожеством. Напротив, в его взгляде читается чистейший восторг и… восхищение? Чему я, собственно, удивляюсь: у Гермеса мозги с рождения набекрень, он мыслит совсем не так, как нормальные люди.

— Как ты дога…

— Мне безумно греет душу то, что ты даже не пытаешься отмазываться. Ты же в курсе, насколько виртуозно я умею совать свой нос в чужую личную жизнь.

Я шумно выдыхаю:

— Херм. Как. Ты. Догадался.

— Как догадался? Элементарно. — Он вальяжно растекается по стулу с видом человека, который хитрее всех на свете. Так оно, без сомнения, и есть, но капля скромности ему бы точно не повредила. — Ты забываешь, Лиззи, что я всеведущий рассказчик, который наблюдает из партера и подмечает все грязные секретики персонажей.

— Мы потрясающе играли, — возражаю я. — Докопаться до такой мысли было практически нереально.

Он глубокомысленно кивает:

— О да, чистая правда, актеры из вас просто феноменальные.

— К чему этот ядовитый сарказм?

Гермес картинно вскидывает ладони:

— «Сарказм»? Ты о чем вообще? Вы потрясающие, гениальные актеры, серьезно. Снимаю шляпу.

— Гермес!

Он заливается смехом, сгребает меня в охапку и с силой прижимает к своей груди. Рубашка у него расстегнута буквально до пупка, а вся кожа сияет россыпью глиттера. Он никогда в жизни не упустит повода искупаться в блестках.

Опустив подбородок мне на макушку, он нежно чмокает меня в волосы:

— Я неплохо шарю в театре, амплуа и масках. Актеры вы и правда толковые, но ты забываешь одну простую вещь: чтобы спектакль по-настоящему выстрелил, актер обязан вложить в него частичку непритворной правды. Пусть даже я раскусил, что ваш роман — фейк, ваши эмоции абсолютно настоящие. Актеры на сцене притворяются вымышленными героями, факт, но их чувства при этом вполне осязаемы. Они реальны, их из пальца не высосешь. Их вытаскивают из собственной жизни и отдают роли, чтобы вдохнуть в нее правдоподобие. Ровно то же самое происходит и с вами двумя.

У меня отвисает челюсть.

— Что, ошарашена?

— Ненавижу тебя. Ты настолько проницательный и хитрый жук, что я тебя просто люто ненавижу.

Он крепче сжимает меня в кольце рук. Моих ноздрей касается приторный аромат клубники — его фирменный запах, который не меняется годами.

И только сейчас до меня доходит истинный подтекст его слов:

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что…

— Я имею в виду, что вы притворяетесь парой, но ни капли не притворяетесь в том, что тащитесь друг от друга. Вы реально запали друг на друга. И теперь вам осталось всего ничего: сесть, поговорить ртом и замутить по-настоящему.

— Не думаю, что это хорошая затея.

— У меня в голове рождаются исключительно гениальные затеи, как ты смеешь сомневаться?

— Херми, я на полном серьезе.

— А я, по-твоему, шутки шучу? — Он отстраняется и отодвигает меня от себя, пригвождая к стулу взглядом — настолько серьезным, каким я его еще отродясь не видела. — Если ты признаешься этому мужику, что он тебе нравится, он упадет перед тобой на колени и воздаст хвалу Господу со всеми ангелами на небесах.

Из меня вырывается нервный смешок:

— Но ведь он тебе нравится, я угадал?

Я самой себе боюсь в этом признаться, не то что вывалить это кому-то постороннему.

— Считаю твое молчание за безоговорочное «да», ладно, ломайся дальше. — Он небрежно машет ладонью в воздухе: — Молния в номер: это взаимно. Если я ошибаюсь, даю добро прописать мне со всей дури прямо в челюсть.

— Слегка перебор, нет?

— Ни капли, я даю карт-бланш, зуб даю. Единственная просьба: не