Читать книгу - "Измена. Любовь, которой не было - Ася Исай"

и холодный ветер Садового. Я не злюсь на Диму. Он пытается защититься, но мне до этого больше нет никакого дела. Со своими бы крокодилами справиться.

Холодный московский ветер пробирается под куртку тянущей тоской по Лёше. По его большому тёплому телу, по разноцветным глазам.

Когда я уходила его руки обнимали меня так крепко, словно боялись отпустить.

Ловлю такси и называю адрес маминой квартиры. Дорога занимает почти час. За окном плывут мокрые улицы, огни реклам, серые панельки.

Поднимаюсь на лифте, сердце колотится в горле. Дверь открывает мама. Она стоит в домашнем халате, глаза уже красные, опухшие от слёз. Я делаю шаг вперёд и обнимаю её крепко, всем телом, зарываясь лицом в её плечо. Она пахнет тем же старым цветочным парфюмом и свежим чаем. Её руки обхватывают меня, дрожат, пальцы впиваются в спину.

— Доченька… моя девочка… — шепчет она мне в волосы, голос дрожит от боли и любви. — Ты приехала… слава богу.

Я прижимаюсь сильнее, чувствуя, как её тепло проникает сквозь куртку, и слёзы уже текут по щекам.

— Я сказала Диме, что хочу развод, — произношу тихо, но уверенно, хотя голос предательски дрожит. — И я в этом решении тверда, мама. Это конец. Полный конец.

Мама всхлипывает. Звук такой знакомый, такой родной и одновременно такой тяжёлый, что разрывает сердце.

— Ты разрушаешь семью! — кричит она вдруг, отстраняясь резко. Голос срывается на визг, глаза полны ужаса и гнева. — Семья — это святое! Ты же знаешь, как это бывает! Все через это проходят! Мужчины… они иногда оступаются! А ты… ты бросаешь всё из-за какой-то деревенской прихоти! Как ты можешь?!

Я чувствую, как слёзы жгут глаза, горло сжимается. Голос дрожит, но я не могу молчать, слова вырываются с болью.

— Мама, это не прихоть! Это моя жизнь! Моя! И я больше не хочу жить во лжи! Не хочу просыпаться каждое утро и чувствовать, что меня предают! Ты не понимаешь, как мне больно!

Мама плачет уже в голос, громко, надрывно. Я тоже. Слёзы текут по щекам горячими дорожками, капают на куртку, на пол. Больно слишком сильно.

— Ты пожалеешь… — всхлипывает она, хватая меня за плечи, пальцы дрожат. — Когда останешься одна… совсем одна… без мужа, без семьи… Что тогда, Оля?!

— Зачем врать самой себе? Ничего не будет хорошо рядом с ним. Я не смогу не думать о его изменах, — шепчу, хотя она меня, наверное, не слышит сквозь свои рыдания. Голос мой прерывается от слёз.

Мы стоим так долго, обнявшись снова, пока слёзы не начинают высыхать, оставляя солёные дорожки на коже. Я глажу её по спине, чувствуя, как дрожат её плечи, и внутри меня смешивается любовь, жалость, вина и твёрдая, жгучая уверенность, что я уже не вернусь. Никогда.

Позже, когда мама успокаивается, тяжело вздыхая, и уходит на кухню ставить чайник.

Пальцы дрожат так сильно, что едва попадаю по экрану. Набираю номер Анны Семёновны. Гудки тянутся мучительно долго, каждый как удар в грудь.

— Ольгушка, милая, ты как там? Доехала? Голос у тебя какой-то…

— Доехала… — мой голос срывается, слёзы снова подступают. — Анна Семёновна… как он? Как Лёша?

Она молчит секунду. Потом вздыхает тяжело, и этот вздох бьёт меня сильнее любого крика.

— Да не очень, солнышко. Сидит у себя, почти не выходит. Молчит, как камень. А утром… Вера приехала к нему.

В груди разливается холодная, тягучая ревность, смешанная с паникой и острой, режущей болью. Я чувствую, как пальцы сжимают телефон так сильно, что пластик трещит. Сердце колотится где-то в горле, дыхание перехватывает. Вера. Та самая женщина с фотографии.

Теперь она там, рядом с ним, а я — здесь, в этом проклятом городе.

— Спасибо… — шепчу я едва слышно, голос дрожит от слёз.

Отключаюсь. Руки дрожат неконтролируемо. За окном уже сгущаются сумерки, огни Москвы горят холодным жёлтым светом, но я уже не здесь. Я там — в деревне, где мокрые лепестки вишни прилипают к стёклам, где пахнет дымом от печи и где Лёша сейчас смотрит в глаза другой женщины.

Ревность жжёт изнутри, как огонь, слёзы текут по щекам снова.

Глава 14

Дождь обрушивается на меня стеной, как только я спускаюсь по мокрым, скользким ступенькам вагона, — ледяные иглы впиваются в лицо, в волосы, в тонкую ткань куртки, и за несколько секунд я промокаю до нитки, будто кто-то вылил на меня целое ведро ледяной воды.

Станция встречает меня гулким, тяжёлым эхом дождя по железной крыше. Под ногами хлюпает вода, смешанная с гравием и размытыми розовыми лепестками вишни, которые теперь похожи на мокрые, разорванные клочки бумаги. Фонарь над перроном мигает жёлтым, неровным светом, отбрасывая длинные дрожащие тени на блестящие рельсы и пустые скамейки. Вокруг — ни души, только шум дождя, только ветер, который треплет вывеску станции и заставляет её скрипеть, как старые кости.

Стою, тяжело дыша, сумка намокла и оттягивает плечо, холодная вода стекает по спине тонкими ручейками, а сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и убежать вперёд меня. Я приехала сюда, потому что не смогла остаться в Москве ни минуты дольше.

И тогда я вижу его.

Лёша стоит в самом конце перрона — огромный, широкоплечий, совершенно мокрый. Куртка облепила плечи, волосы прилипли ко лбу, вода стекает по лицу ручьями, по шраму на виске, по скулам. Глаза красные, воспалённые от бессонницы, разноцветные радужки кажутся почти чёрными в тусклом свете фонаря. Он смотрит на меня так, будто не верит, что я действительно здесь. Будто ждал и одновременно боялся, что я никогда не вернусь. Его поза напряжённая, плечи ссутулены, руки засунуты глубоко в карманы куртки, словно он пытается удержать себя от того, чтобы броситься ко мне первым.

Я бросаю сумку прямо в лужу и бегу к нему. Кеды чавкают по воде, брызги летят на джинсы, дождь хлещет по лицу, но я не чувствую холода. Только одно — его. Только его. Ноги скользят по мокрому гравию, сердце колотится в горле, в ушах стоит только шум дождя и мой собственный прерывистый вздох.

Он делает шаг мне навстречу, и в следующую секунду его руки обхватывают меня так сильно, что кости трещат. Грудь у него твёрдая, горячая даже сквозь мокрую куртку. Я вжимаюсь лицом в его шею, вдыхаю запах мокрой шерсти, дыма, леса и его собственной кожи — солоноватой, живой, такой родной. Его ладони прижимают меня к себе — одна на пояснице, вторая на затылке, пальцы запутываются в мокрых прядях волос.