Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

знал, что это привлечет внимание. Полиции, ФБР, всего мира. Но я также знал, что это привлечет его.

Он не мог игнорировать такое. Не мог спрятаться, когда его семью убивают на камеру.

Я ждал. Следил. Надеялся.

И однажды ночью он позвонил.

---

Вопросы от фанатов:

— Какой у тебя любимый алкогольный напиток?

В тюрьме строго запрещено употребление алкоголя, поэтому было бы безответственно рассказывать о моем любимом напитке. Но если говорить гипотетически, если представить, что я когда-нибудь смогу выпить бокал чего-то крепкого...

Впервые я попробовал настоящий алкоголь в регионе Арманьяк в Гаскони, на юго-западе Франции. Маленькая деревушка, старые виноградники, погреба, где выдерживают бочки десятилетиями. Арманьяк — это не коньяк, это нечто другое. Более грубое, более честное, более живое.

Я очень рекомендую посетить один из их виноградников, если когда-нибудь будете в тех краях. Попробуйте двадцатилетний арманьяк, закройте глаза и почувствуйте, как тепло разливается по телу. Как жизнь возвращается в самые темные уголки души.

— Как прошла акция протеста у тюрьмы?

Спасибо за доставку «Скотного двора». Мы не ожидали, что вы принесете в три раза больше пожертвований, чем просили. Три раза!

Это позволит каждому заключенному, приговоренному к смертной казни, сохранить книгу на память о ваших добрых пожеланиях. Маленький кусочек свободы в камере смертников. И даст возможность всем остальным — охранникам, надзирателям, другим заключенным — обсуждать прекрасную литературу.

Что касается протеста... да, я слышал.

В тот день я сидел в камере и вдруг услышал шум. Крики, скандирования, гул толпы. Я подумал, что, может быть, начался бунт. Что заключенные взбунтовались, прорвали оцепление, захватили тюрьму.

Но только когда начальник тюрьмы вызвал меня к себе в кабинет, я понял, в чем дело.

Он сказал, что поклонники моего неофициального фан-клуба собрались у ворот тюрьмы. Сотни людей. С плакатами, с транспарантами, с требованиями справедливости. Они протестовали против несправедливого наказания за сексуальное домогательство.

За то, что меня лишили свиданий из-за того, что я не позволил охраннику трогать меня.

До сих пор ведутся споры о том, можно ли считать прикосновение к моим гениталиям без моего согласия нападением. Некоторые говорят, что это просто часть обыска. Другие — что заключенные не имеют права на телесную неприкосновенность.

Но главный вопрос заключается в другом: следует ли наказывать заключенных за отказ подвергаться инвазивному и нежелательному обыску?

Когда начальник тюрьмы приказал мне обратиться к толпе, я спросил, восстановит ли он мое право на свидания.

Он ответил, что нет.

Тогда я заявил, что выступление перед толпой неофициальных фанатов — это тоже своего рода свидание. Что я буду говорить с теми, кто меня любит, кто меня поддерживает, кто за меня борется.

Он не оценил шутку. Отправил меня обратно в камеру.

По сей день я не могу принимать посетителей. Ни тебя, Аметист. Никого.

И все из-за того, что я не хочу, чтобы другой мужчина трогал мои интимные места без моего согласия.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Я жду третью книгу о Рапунцель. Жду, когда узнаю, что будет дальше. Жду, когда снова окунусь в твой мир. Пожалуйста, пиши. Не останавливайся. Твой голос — единственное, что держит меня на плаву.

 

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Я просыпаюсь обнаженной.

Медленно, сквозь пелену сна, до меня доходит осознание: я погружена в воду. Теплую, почти горячую, обволакивающую тело, как вторую кожу. Я прислонилась спиной к чему-то твердому и одновременно живому — мускулистой груди, которая равномерно вздымается и опускается.

Большая рука обхватывает мой подбородок, удерживая голову на месте. Другая рука крепко сжимает мою талию, прижимая меня к крупному телу сзади.

На меня накатывает волна воспоминаний.

Кладбище. Погоня. Могила. Нож. Хлороформ.

Я резко подаюсь вперед, хватая ртом воздух и широко раскрывая глаза. Рука, обнимающая меня за талию, напрягается, притягивая меня обратно к более крупному телу.

— Теперь полегче, — говорит знакомый голос.

— К-Ксеро? — шепчу я.

— Точно.

Я оглядываюсь по сторонам.

Мы в бассейне. Круглом, из состаренного камня, которому может быть больше ста лет. Вода теплая, пар поднимается к потолку. Вокруг бассейна вымощенная дорожка и колонны, тянущиеся вдоль стен, массивные, каменные, древние.

Сверху на нас льется лунный свет из витражного атриума. Разноцветные стекла окрашивают поверхность воды в красные, синие, золотые тона.

— Где мы находимся? — спрашиваю я.

— Старый дом священника.

— На кладбище?

— Это то самое.

Я содрогаюсь.

Старый дом священника — это здание, настолько обветшавшее, что городские власти возвели небольшую стену по периметру, чтобы защитить его от туристов и любителей острых ощущений. Готическое сооружение, построенное в девятнадцатом веке, о котором все знают, что в нем водятся привидения.

Даже садовники, ухаживающие за кладмищем, обходят его стороной. Позволяют растениям, растущим вокруг, вырастать до двух метров в высоту.

— Оно не разрушается? — спрашиваю я.

— Оно совершенно безопасно.

— Мы что, умерли?

Он усмехается. Смех глубокий, звучный, вибрирующий в его груди.

— Нет, любовь моя. Мы как никогда живы.

— В таком случае можешь меня отпустить.

Я пытаюсь вырваться из его объятий. Он даже не шелохнулся.

— Почему?

Из моей груди вырывается истерический смех.

— О, я не знаю... Как насчет того, чтобы солгать мне, что ты умер? Запугать меня до такой степени, что я думала, будто схожу с ума? А потом гнаться за мной по кладбищу и трахать в грязи?

Он прижимается губами к моей шее. Мягко, нежно, почти невесомо.

— И подарить тебе лучший секс в твоей жизни?

— Бывало и лучше.

Рука, обхватившая мой подбородок, сжимается на горле. Не больно, но предупреждающе.

— Будь осторожна, маленькая призрачная душонка. Я до сих пор не простил тебе твоего предательства.

— Мы так и будем ходить вокруг да около? — огрызаюсь я.

Его пальцы сжимаются чуть сильнее. Угрожают перекрыть доступ воздуха.

Я стискиваю зубы. Ничего хорошего не выйдет, если я затею драку с этим сумасшедшим. Даже если я права.

— Потом возненавидишь меня, — шепчет он мне в волосы. — А сейчас позволь мне о тебе позаботиться.

Он отодвигается, чтобы я могла повернуться к нему спиной, и достает кусок мыла.

Я заставляю себя откинуться на его грудь. Не тороплю события. Даже если бы я захотела уйти, моей одежды нигде не видно. Наверное, она все еще в клочьях валяется на его могиле.

К моим щекам приливает жар.

Я смотрю на его большие руки, намыливающие меня. Их движения завораживают. Они широкие и мощные, с