Читать книгу - "Я, которое ищет себя. Юнгианский путеводитель по бессознательному - Верена Каст"

пространство рассказа, которое одновременно является и пространством воображения. Образы всегда многомерны: они затрагивают все органы чувств и связаны с эмоциями. Работая с древними символами, мы пробуждаем в себе собственные представления, образы и чувства — и через них по-новому ощущаем мир. Особенно явно это проявляется при работе со сказками[165].

Многие сказки, например, рассказывают о потере и обретении «живой воды». Если мы включаемся в эту тему — даже в воображении, — в нашем сознании возникают образы воды, метафоры воды, связанные с ней эмоции. И уже вскоре мы задаемся вопросом: что в моей жизни является «живой водой»?

Осознанно вступая в связь с мифами, сказками или подобными историями, мы можем временно «взять напрокат» их структуру — сюжет и эмоциональный фон — и применить к собственной жизни. Символические процессы в мифах и сказках функционируют подобно переходным объектам: символы общечеловеческой культурной сокровищницы (а к ним нас отсылают наши жизненные ситуации и связанные с ними эмоции) могут стать импульсом для решения наших личных задач. Символ пробуждает другие символы в нашей психике — и их уже нужно переводить на язык повседневной жизни. Мы сами берем на себя ответственность за собственную жизнь, но при этом получаем вдохновение, внутреннюю энергию, и символы становятся формой выражения наших чувств. Связь с истоками, например, устанавливается с помощью мифов о сотворении мира. Благодаря им мы возвращаемся к тому, что дает ощущение дома, корней, источника, где возможен новый старт. Мы вновь прикасаемся к тем образам, которые напоминают: из первоначального хаоса может возникнуть порядок — как это и показано в мифах о сотворении мира.

Когда в психотерапии мы говорим о символическом содержании, то находимся в общечеловеческом пространстве воображения, в одной со всеми истории, где может быть высказано что-то, о чем раньше молчали, и где возможно превращение. На это пространство — а не только на терапевта — может делаться перенос, и именно в этом пространстве возможно эти переносы прорабатывать[166].

С культурной точки зрения архетипические истории и образы — это общая для всех людей история, которую мы наследуем и развиваем дальше. Они противопоставляются символической и эмоциональной бедности, характерной для западного человека, и в этом их ценность.

Любая психотерапия предполагает рассказ о собственной жизни. Через сны, воображение, перенос и контрперенос, а также через возможность рассказать что-то заинтересованному слушателю человек вспоминает те аспекты своей биографии, которые ранее вытеснял, например из-за стыда. Их необходимо вспомнить, чтобы позднее была возможность снова забыть либо примириться с ними[167].

Люди учатся не просто делиться информацией, а вести повествование, рассказывать истории. В ситуациях сильного стресса мы «лишаемся дара речи». Обрести речь — значит восстановить то, что отщепилось. Луи Козолино[168] различает социальный язык (язык информирования), внутренний диалог (в значительной мере сформированный родителями) и язык саморефлексии, который делает возможными изменения в личности. Особенно важной он считает способность рассказывать значимые истории из собственной жизни и в конечном счете историю всей своей жизни. Образы, звуки, запахи, находя выражение в словах, оживляют воспоминания. Эпизодическая, нарративная, автобиографическая память — база для таких рассказов. Когда мы рассказываем историю, мозг одновременно выполняет множество задач: чувствование, восприятие, поведенческое реагирование и рефлексирование. Кроме того, один человек делится историей с другим в условиях эмоциональной безопасности и возможности к самоанализу, без опасения быть отвергнутым. Именно это, по мнению Козолино, происходит в психотерапии и способствует максимальной интеграции различных нейронных сетей. Язык в контексте значимых эмоциональных отношений, коими являются отношения между психоаналитиком и пациентом, — ключ к изменению нейронных сетей.

То же, вероятно, относится и к воображению, которое с точки зрения юнгианской психотерапии играет центральную роль. Терапия без подключения воображения — например, в форме воспоминаний — невозможна. Недавние эмпирические исследования Майер[169] подтвердили, что воображение — мощный ресурс: в воображаемых сценах чаще возникают позитивные эмоции и новые модели отношений, а не исключительно старые дисфункциональные паттерны. Это особенно важно для терапии: через воображение можно работать с комплексами и связанными с ними эмоциями[170].

Сегодня ценность воображения признается во многих психотерапевтических подходах. В юнгианской психологии у нас есть для этого теоретическая основа — теория комплексов и архетипов, объясняющая связь между психологическими расстройствами и возможностями развития личности, а также показывающая взаимосвязь культуры и индивида и значение культуры для формирования идентичности. Личные проблемы могут быть помещены в пространство архетипических историй и образов, где всегда присутствует возможность трансформации. И — что особенно важно в сегодняшней социальной ситуации — таким образом сохраняется культурная память человечества, свидетельствующая, что человек всегда стремился обрести ясность в понимании себя и что эти попытки вдохновляют других делать то же самое, передавать свой опыт и порождать новые идеи.

Представления о человеке в юнгианской психологии

В юнгианской глубинной психологии с самого начала действовал принцип «двустороннего рассмотрения ситуации» (Фюрстенау)[171]: в концепции комплексов заложены и проблемы, и ресурсы человека. Работа с комплексами и символами одновременно активизирует и то и другое — два из четырех терапевтических принципов воздействия, выделенных Граве[172], [173]. Когда к видимым проблемам присоединяются ресурсы, растет уверенность в том, что их можно преодолеть и человек способен на действие. При этом ресурсы черпаются не только из бессознательного, но и изо всей прожитой жизни — в поддерживающих отношениях; а с точки зрения юнгианской терапии — и в культурных достижениях всего человечества, в творческом осмыслении фундаментальных человеческих проблем поэтами и художниками.

Если собственную проблему удается связать, например, с похожей ситуацией и ее решением в какой-то сказке, это наталкивает на мысль, что и «моя проблема тоже может быть решена таким образом». Имеет место прайминг приближения: человек не отворачивается от своей проблемы, а обращается к ней. Активизация ресурсов зависит от того, устремлен ли взгляд пациента вперед, в будущее: у людей всегда есть планы, намерения, желания, которые они хотят реализовать. Эта предполагаемая функция психики, которую Юнг называл проспективной, взаимодействующая с комплексами и воображением, была крайне важна для него — и сегодня вновь оказывается в центре внимания психологов.

Юнг писал: «Пациент должен не только понять причину и происхождение своего невроза, но и увидеть в нем цель. Болезнь нельзя просто устранить, как инородное тело, не рискуя уничтожить нечто существенное, что должно жить. Наша задача — не уничтожать, а позаботиться о том, чтобы то, что хочет прорасти, заняло свое место в душе»[174].

РЕЛИГИОЗНАЯ ПОТРЕБНОСТЬ

В юнгианской глубинной психологии духовные потребности человека