Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

Что есть куда отползти, если ранят. Вы — этот тыл.

Анна подняла взгляд. В нём была усталая, тяжёлая дума, будто она впервые рассматривала свою работу под этим, неожиданно прагматичным углом.

— «Держать фронт»… — повторила она, и в голосе прозвучала горькая, беззвучная усмешка. — Ладно, фельдфебель. Доложу по команде, что позиция удерживается. Спасибо, — всё же выдохнула она уже уходя, не оборачиваясь.

Глава 43. Возвращение в строй

Рана заживала. Медленно, мучительно, с рецидивами воспаления и ноющими болями, но заживала. Каждый шаг отзывался в плече тупым, глухим ударом, напоминая, что прежней свободы движения уже не будет. Он был калекой. Но калекой живым.

Однажды утром к нему подошёл врач — сухой, педантичный доктор Мюллер.

— Фейерверкер Гептинг, — произнёс он, листая потрёпанную папку. — Температура в норме неделю. Нагноение прекратилось. Швы сняты. Дальнейшее лечение — упражнения и время. Моё заключение: годен к службе. Через три дня — отправить в часть.

Значит, обратно. К пушкам. К грохоту. К грязи. К смерти. Николаус кивнул. Что он мог сказать? Просить остаться? На каком основании? Он солдат. Его место — в строю, вернее, у орудия. Даже если этот строй и орудие будут калечить его дальше.

Весть о скором отъезде распространилась по госпиталю с быстротой чумного поветрия. Раненые, с которыми он за месяц с лишним успел сродниться, смотрели на него с завистью и жалостью. Завистью — потому что он уходил отсюда, из этого преддверия ада. Жалостью — потому что уходил обратно в сам ад. Старик Карл похлопал его по здоровому плечу:

— Повезло тебе, сынок. Выкарабкался. Смотри там, не попадайся больше под ядра. Место проклятое.

Но самое тяжёлое было впереди. Ему предстояло сказать Анне.

Николаус откладывал этот разговор до последнего, как трус откладывает неминуемую расплату. Девушка, казалось, догадывалась. Став ещё тише и сосредоточеннее. Ещё нежнее.

Он нашёл её вечером того же дня. Девушка сидела в маленькой, отгороженной парусиной каморке, которая служила и складом для медикаментов, и её личным убежищем. Здесь пахло сушёными травами, свежим бельём и едва уловимо — ею. Она перебирала бинты, складывая их в стопки. При свете сальной свечи её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — благородным, измождённым и бесконечно прекрасным.

— Анна, — тихо произнёс он, останавливаясь у входа.

Санитарка вздрогнула, словно разбуженная ото сна, и обернулась.

— Николаус.

— Меня выписывают. Через три дня.

Повисла тишина. Девушка не опустила глаз. Просто смотрела на Николауса, и в её серых глазах плыли целые миры сожаления, тоски и молчаливого принятия.

— Я знала, — наконец сказала Анна. — Вы слишком сильны, чтобы долго залёживаться здесь.

Он сделал шаг вперёд, превозмогая сопротивление собственного тела и невидимую стену между ними.

— Анна… я… — слова застревали в горле, бессвязные и беспомощные. — Я не знаю, как благодарить вас. Вы… вы спасли мне не просто руку. Вы спасли…

— Молчите, — перебила девушка, но на этот раз в голосе не было прежней мягкой строгости. Лишь бесконечная усталость. Она отложила бинт, медленно встала. Они стояли друг напротив друга в тесном пространстве каморки, и расстояние между ними, всего в пару шагов, казалось непреодолимой пропастью. — Не благодарите. Мы все здесь делаем, что должны. Вы — солдат. Ваш долг там. Мой — здесь.

— Но я не хочу уходить, — вырвалось с такой искренней, детской непосредственностью, что Николаус сам удивился.

На губах Анны дрогнуло что-то вроде улыбки. Печальной, прощальной.

— Никто не хочет, Николаус. Никто не хочет возвращаться в этот кошмар. Но нас не спрашивают, чего мы хотим. Нам говорят, что нужно делать. — Она сделала шаг навстречу. Теперь они были совсем близко. Он видел мельчайшие детали её лица: золотистые веснушки, тёмные ресницы, лёгкую дрожь в уголках губ. — Вы будете беречь себя? Обещаете?

Николаус кивнул, не в силах вымолвить слова. Рука сама потянулась к её руке. Он взял её ладонь, та была холодной и лёгкой, как птичье крыло.

— Обещаю, — прошептал он. — Ради… ради того, чтобы когда-нибудь снова услышать ваш голос.

Их пальцы сжались на мгновение — короткое, тёплое, отчаянное пожатие.

— Тогда идите. И возвращайтесь живым. — Девушка высвободила руку и отвернулась, снова принимаясь за бинты. Прощание состоялось. Дольше тянуть было нельзя.

Оставшиеся дни Николаус прожил в странном, подвешенном состоянии. Тело крепло с каждым днём, но душа, наоборот, словно истончалась, готовясь к разрыву. Он помогал по госпиталю, как мог, стараясь быть полезным в последние дни. Писал письма, кормил тех, кто не мог есть сам, читал вслух, когда Анны не было рядом. А её не было рядом всё чаще. Она словно намеренно отдалялась, готовя его и себя к неизбежному. Их взгляды всё ещё встречались, но в них теперь была не молчаливая беседа, а тихая, разделённая печаль.

Утро отъезда пришло с моросящим, холодным дождём, который стирал границы между небом и землёй. Николаус стоял у выхода из амбара, одетый в поношенный, но чистый мундир, который выдали взамен изорванного. Личных вещей было мало: котелок, ложка, потрёпанная полковая книжка, да сборник псалмов, который Анна в последний день незаметно сунула в его ранец. «На память».

Его провожали многие. Старик Карл, хмурый Ганс, который уже мог сидеть, другие, чьи лица слились в одно пятно благодарности и жалости. Анны среди них не было. Сердце Николауса сжалось от острой, физической боли. Неужели она не придёт? Неужели их прощание в каморке было последним?

Но когда телега, на которую он должен был сесть вместе с другими выздоравливающими, уже подъехала, он увидел её. Она стояла в стороне, под навесом, прислонившись к столбу. Не провожала. Просто смотрела. Её лицо было бледным и неподвижным, как маска. Но когда их взгляды встретились, она медленно, почти неуловимо, кивнула. И подняла руку. Это был жест благословения. Или молчаливого приказа: «Живи».

Николаус кивнул в ответ. Потом развернулся и неуклюже вскарабкался на телегу. Не оглядываясь.

Его высадили на развилке у знакомого холма. Далее — пешком. Он шёл, опустив голову, и думал об одном: как встретит своих? Что скажет? Он больше не был тем фейерверкером, что командовал расчётом с ледяным хладнокровием. Смогут ли они снова видеть в нём лидера?

Позиция его батареи, когда Николаус наконец её увидел, изменилась. Земляной вал был укреплён, нарыты новые ячейки, «Валькирию» теперь защищал солидный бруствер из мешков с песком. Но дух места остался прежним — напряжённого ожидания, пороха и влажной шерсти.

Первым его увидел Фриц. Он как раз тащил ящик с картузами и, подняв голову, замер с открытым ртом.

— Чёрт… подери… — прошептал он. Потом громко, сорвавшись на