Читать книгу - "Принц и квакерша - Виктория Холт"

— И как бы я этого хотел. Быть может, когда-нибудь я возьму тебя с собой.

— Моё бедное тело узнает любой, стоит мне только показаться на пороге.

— Если бы она встретила тебя, то полюбила бы так же, как я.

— Надеюсь, когда-нибудь это случится.

— Не вижу причин, почему бы и мне её не навестить, — вставил Эдуард.

Принц Уэльский задумался.

— Хм… Пожалуй, причин нет. Но Ханна может смутиться. Она ведет очень уединенную жизнь.

— Скажи ей, что я не причиню ей зла. Я буду лишь любить её… раз уж её любишь ты.

Георг с безграничной нежностью посмотрел на брата и сестру.

— Ты не думал о том, чтобы заказать её портрет? — спросила Елизавета.

— Но кто его напишет?

— Любой… стоит тебе только попросить.

— Но не будет ли это опасным?

Эдуард усмехнулся:

— Если вечно бояться опасностей, никуда не придешь. Это и вполовину не так рискованно, как похищать квакершу прямо из-под венца.

— Я… я вовсе этого не делал.

— О брось, брат, ты слишком скромен.

— Я видела работы Джошуа Рейнольдса, — сказала Елизавета. — Это просто чудо какое-то.

— Я мало что смыслю в живописи… — начал Георг.

— Елизавета права, — подхватил Эдуард. — Говорят, он величайший из ныне живущих художников. А для принца Уэльского годится только самое лучшее.

— Я бы хотел иметь её портрет, — задумчиво произнес Георг.

— Тсс, — прошептал Эдуард. — Сюда идет наша сестра Августа.

Елизавета торопливо заговорила о вышивке, над которой трудилась. Августа окинула их подозрительным взглядом. «Странная тема для беседы с братьями», — подумала она. Эти трое вечно шептались, вечно делили какие-то секреты, а мать велела Августе разузнать, о чем Георг говорит со своей любимой сестрой и братом.

Разумеется, едва она вошла, они замолчали. Так бывало всегда.

Но Георг явно был чем-то поглощен. Было очевидно, что у него есть какая-то тайна. Августа гадала — какая? Вот был бы триумф, если бы ей удалось её выведать и донести матери и лорду Бьюту! Они были бы ею очень довольны.

Георг рассеянно улыбнулся сестре. Он никогда не питал особой привязанности к Августе, которая была на год старше него и вечно таила обиду на то, что не родилась мальчиком — тогда бы все его почести принадлежали ей.

А Георг думал: «Джошуа Рейнольдс… почему бы и нет?»

***

«Портрет, — думала Ханна, одеваясь с помощью горничной. — Ты стала суетной и пустой женщиной, Ханна Лайтфут».

Она не желала называть себя Ханной Аксфорд и предпочитала считать себя незамужней, нежели носить это имя. Порой ей снилось, будто Исаак Аксфорд пришел за ней, будто он прокрался в спальню, пока она спала, и она проснулась от того, что он стоит над ней.

С годами её спальня становилась всё роскошнее. В первое время она старалась сохранять простоту, ибо воспитание нет-нет да и брало верх; тогда её мучило жуткое чувство вины, и она видела врата ада, разверзшиеся перед ней.

Был ли её брак с Исааком настоящим? Порой ей хотелось верить, что нет. С другой стороны, иногда она убеждала себя в обратном: казалось, не столь греховно иметь любовника и быть матерью для женщины, прошедшей через обряд венчания, чем для той, кто вовсе никогда не была замужем. Но тогда мысль об Исааке как о муже приводила её в ужас.

Одно было ясно: она никогда не будет по-настоящему счастлива. Она любила своего принца; он был очарователен, неизменно учтив и выказывал ей то уважение, которое причиталось бы его королеве. И всё же бремя греха давило на неё, и сбросить его было невозможно.

И вот теперь — портрет.

Она представляла, каким суровым стало бы лицо дяди, узнай он об этом. Облачиться в атлас и праздно сидеть, пока твое лицо переносят на холст. Какое тщеславие. Какой грех.

«Но грехов моих и так без счета, — думала она. — Что изменит малая капля тщеславия?»

В детской лежала её дочь — её обожаемое дитя. «Рожденная во грехе», — пронеслось в голове. Что ждет её впереди? Впрочем, с ней всё должно быть хорошо, ведь она — дочь принца Уэльского.

У Ханны закралось подозрение, что она снова беременна. Она еще не призналась в этом принцу. Она слишком хорошо его знала: он был так добр, что их грех тревожил его не меньше, чем её саму, хоть он и не был квакером и вырос при дворе, который в квакерских кругах считался вертепом разврата.

До чего же прекрасно было это платье! Она вспомнила тот день, когда швея принесла ткань и та водопадом укрыла стол в пошивочной… ярды и ярды тяжелого белого атласа.

— О, сударыня, оно будет вам к лицу больше всех остальных нарядов. — И женщина приложила ткань к ней, задрапировала складки, и Ханна закружилась перед зеркалом, прижимая к себе атлас, словно кавалера в танце. А затем она мельком увидела в высоком зеркале свое раскрасневшееся лицо. В доме её дяди даже такое зеркало сочли бы греховным. И она подумала: «До чего же я дошла?»

Но даже тогда она не могла сдержать восторга, глядя на белый атлас, а когда швея приладила к нему прелестные синие банты, Ханна не скрывала своей радости.

И вот теперь в этом платье её запечатлеет великий живописец.

Горничная набросила белоснежное атласное платье ей через голову и отступила на шаг, любуясь.

— О, сударыня, это истинно прекрасно. Красивее всех ваших нарядов.

Ханна снова посмотрела в зеркало. «Я только и делаю, что гляжусь в зеркала», — укорила она себя. И всё же не могла отвести глаз.

С появлением ребенка она изменилась; в её чудесных темных глазах уже не так часто проскальзывал взгляд затравленного зверя. Она стала спокойнее. «Странно, — размышляла она, — ведь теперь мой грех стал еще тяжелее. Я передала его невинному существу, собственному дитя».

— Тебе нравится это платье? — спросила она горничную. Нужно было не забывать избегать квакерских «ты» и «тебе», которые то и дело слетали у неё с языка.

— О, сударыня, это не платье, а само чудо. Но чтобы оно заиграло, нужна красавица… и вы именно такая.

— Благодарю. — Она кротко улыбнулась. «Да, — подумала она. — Я рада, что красива. Если бы мне было суждено всю жизнь смиренно прожить в лавке