Читать книгу - "Принц и квакерша - Виктория Холт"

— Я ведь написал это! — торжествующе вскричал король. — Я велел ему биться!

***

Принцесса Августа втайне ликовала.

— Ганновер потерян! — воскликнула она. — Это всё художества Камберленда.

— Будет любопытно взглянуть, как Его Величество теперь отнесется к «Билли Мяснику», — отозвался Бабб Додингтон, который часто бывал в ее компании и в обществе лорда Бьюта.

— А ведь именно этого сына он хотел бы видеть королем, — добавил Бьют.

— И вечно сравнивал его с Фредом, — поддакнул Бабб. — Помню, Фред и видеть его не мог.

— И я его не виню. Мясник! Он бы с радостью прибрал нашего Георга к рукам.

— И научил бы его, как быть солдатом, не сомневаюсь, — с усмешкой бросил Бьют.

— И отдать свое королевство на растерзание французам, — вставила Августа.

— Сдается мне, — заметил Бабб, — что мы только выиграли, избавившись от этого места. Оно вечно истощало казну и не приносило нам особой пользы. — Он пожал плечами и сменил тему: — Принц в последнее время словно повзрослел.

— Повзрослел? — тут же насторожилась принцесса. — Что вы имеете в виду, сэр?

— Мне почудилось, что в Его Высочестве произошла некая перемена. Появилось достоинство… которого прежде не наблюдалось. Он словно стал выше держать голову. Выглядит довольным жизнью, и всё же…

— И всё же что, сэр?

— Ну, — протянул Бабб, — он кажется немного погруженным в свои мысли.

— У Георга никогда не бывает никаких мыслей, — резко отрезала принцесса. — По крайней мере, возникни у него хоть малейшее сомнение, он бы тотчас пришел с ним к кому-то из нас.

— В таком случае, смею предположить, он уже поведал вам о своих… заботах.

— Он доверяет нам абсолютно всё, — лаконично ответила принцесса.

— Во всём без исключения! — добавил Бьют.

***

Когда герцог Камберленд прибыл ко двору, он был ошеломлен холодным приемом. Разумеется, он не ждал почестей, подобающих герою-победителю, но ведь он действовал согласно приказам и подчинялся воле короля, хотя это и шло вразрез с его собственными устремлениями. Он не был трусом; он никогда не бежал с поля боя, даже когда дело казалось безнадежным. И в этот раз он верил, что шанс на успех всё же был.

Барон Мюнхгаузен, ганноверский министр в Англии, был настолько взбешен потерей Ганновера, что требовал созвать совет и расследовать действия герцога. Он заявлял, что у него есть копии писем, отправленных Камберленду. Они якобы доказывали, что при сдаче Ганновера герцог проявил личную инициативу, а никаких распоряжений из Сент-Джеймса на сей счет не поступало. Но на защиту герцога встал мистер Питт — человек, отнюдь не питавший к нему дружеских чувств. Ганновер потерян лишь временно, рассуждал мистер Питт; герцог сдал его по приказу из Лондона; нет смысла отрицать очевидное лишь ради того, чтобы спасти чье-то доброе имя. Дело сделано; Ганновер потерян; и лучший способ справиться с этим — признать правду. А правда заключалась в том, что герцог исполнял приказ. Англия на время лишилась небольшого, малозначимого курфюрства, зато её перспективы на американском континенте весьма многообещающи.

— Похороните прошлое и на его могиле воздвигните будущее; так само захоронение скорее предастся забвению.

Но барон Мюнхгаузен лишь вопил в ответ:

— Но это же Ганновер!

Мистер Фокс, узнав о прибытии герцога Камберленда, заранее приготовился встретить его. В этом вопросе Фокс и Питт были единодушны. Из герцога делали козла отпущения, и они, как люди чести, предлагали ему свою поддержку. Питт был противником непотизма, в котором видел причину упадка армии, а значит, и всей страны, и решительно возражал против назначения командующим лишь по праву королевского происхождения. Но Камберленд был храбрым солдатом, и в данном случае с ним обходились несправедливо, пусть даже обидчиком выступал его собственный отец. Мистер Фокс был с ним согласен — и потому явился поддержать герцога.

Фокс был блестящим политиком, хотя и не обладал красноречием Питта; по правде говоря, оратором он был посредственным — говорил запинаясь, не умея изъясняться изящно. Однако он обладал острым умом и в спокойной логике не уступал любому златоусту, даже Питту. Он никогда не полагался на риторику; разум был его единственным оружием. Они с Питтом восхищались друг другом; два честолюбца, снедаемые завистью к успехам соперника. Фокс был популярнее Питта, чья манерность многих раздражала. Тем не менее оба признавали таланты друг друга, и в этом деле они стояли плечом к плечу.

Герцог поблагодарил мистера Фокса за то, что тот приехал в Кенсингтон встретить его, когда узнал о причине визита министра.

— Я пребываю в добром здравии и твердой памяти, — сказал ему герцог, — и в моем кармане лежат письменные приказы на каждое мое действие. А теперь, мистер Фокс, вам лучше уйти, ибо я не желаю, чтобы пошли слухи, будто я принял чье-то наставление относительно моих дальнейших планов.

Фокс понял его и удалился, но герцога, должно быть, чрезвычайно утешала мысль о том, что на его стороне стоят столь влиятельные люди.

***

Король, услышав, что сын находится в Кенсингтонском дворце, стал еще раздражительнее обычного. Ему предстояло увидеться с этим типом, с этим болваном, который сдал Ганновер. Но в глубине души он знал: Уильям не стал сражаться за Ганновер лишь потому, что ему приказали отступить. Георг не желал этого признавать. Он не мог смириться с тем фактом, что именно он — тот король, при котором был потерян Ганновер. Виноват должен быть кто-то другой. Каролина всегда его защищала. Она позволяла ему верить, будто идеи, принадлежавшие ей или Уолполу, исходили от него самого. Это была такая удобная жизнь. И вот он — старик… без Каролины… и Ганновер потерян.

— Чума на них всех, — пробормотал он. Ему хотелось снова стать молодым… в Ганновере, со своей юной женой Каролиной. Счастливые дни — он думал о них, позволяя памяти искусно расцвечивать картины прошлого. Каролина… Каролина… ни одна женщина не достойна… Амалия Вальмоден — чудесная женщина… его графиня Ярмут… она утешит его в тоске по Каролине.

И вот теперь этот малый… этот Камберленд… этот Вилли вернулся домой… с позором. «Да, сэр, я говорю — с позором. Ты потерял Ганновер… родину наших отцов… ты его сдал».

Только так он мог это выносить. Хотя на тот момент спасение Бремена и Фердена казалось единственным выходом. Нужно было спасать армию. Выбор стоял: