Читать книгу - "Код Месины - Мария Энгстранд"

Все эти крошечные зеленые росточки просто вянут. Я полила их немного, но… – она пожала плечами. – Даже не знаю, что еще можно сделать. Не говори ничего папе, прошу тебя! Не хочу, чтобы он волновался.

Так что, когда папа прислал мне сообщение с фотографией веток в стакане с водой, я ничего не сказала об увядших побегах. Послала ему фото большого цветка здоровья на кухонном столе и поцелуй. Авось обрадуется, увидев, как я забочусь о его цветке. По крайней мере, цветок здоровья имел здоровый вид.

После этого я заперлась в ванной с деревянным бруском, лежавшим в жестяной коробке, и стала отмывать его под струей воды. Только задним числом я подумала, что делать этого не следовало. Возможно, старые кусочки дерева не любят воды.

Струя воды слой за слоем смывала грязь, и вскоре на конце бруска открылась поверхность дерева.

Там было что-то нарисовано – вернее, вырезано. Прямая линия, отходившая от круга… Я затаила дыхание.

Это было солнце – солнце с длинными лучами.

Брусок тоже оказался длинный, сантиметров сорок, чуть больше обычной линейки. У него было четыре грани, две пошире, две поуже, каку обычного строительного бруса. Солнце было вырезано на широкой стороне ближе к концу.

Но не одно только солнце я заметила, отмыв весь брусок. На всех гранях теснились загадочные изображения и знаки. Большинство картинок я могла понять. Серп, бык… нечто похожее на рождественский сноп. Но затем шли знаки: загадочные и угловатые, они длинными рядами покрывали все стороны бруска. Я узнала их: была почти уверена, что это руны. Такие буквы использовали в Скандинавии давным-давно, еще во времена викингов. Теперь я вспомнила, как мы проходили их в начальной школе. Рунический алфавит называется футарк. В нашем классе нашлись и те, кто выучил все буквы, чтобы писать ими друг другу тайные сообщения.

Но ведь это никак не может быть та самая третья часть, необходимая, чтобы астролябия могла работать? Деревянный брусок – вовсе не струна. И не похоже, чтобы его можно было каким-то образом соединить с астролябией.

30

Во вторник Орест предложил пойти после школы к нему и повнимательнее рассмотреть деревянный брусок и карточку. Да еще с таким лукавым видом, словно знал какую-то тайну.

Едва мы вошли в прихожую, как я поняла, в чем дело. Один взгляд на гостиную сказал мне: тут что-то случилось.

– Как же так? – вырвалось у меня.

Орест радостно улыбнулся.

– Знаю, – ответил он. – Но разве не здорово?

В прихожей и гостиной стало совсем пусто. Ловцы снов, конечно же, исчезли – их Мона сняла еще несколько дней назад. Но что произошло с гостиной? Красные узорчатые ковры снова лежали на полу, книжные полки и диван вроде стояли на прежнем месте. И лишь потом я увидела, что все Бесполезные предметы куда-то делись. На книжных полках стояли только книги, ничего лишнего. Комнатные растения в больших горшках на подоконниках вдруг показались мне ужасно одинокими, а на пустом журнальном столике виднелось пятно, которого раньше никто не замечал.

В кухне вокруг мойки тоже было пусто, и, хотя запах приправ все еще висел в воздухе, мне показалось, что он стал гораздо слабее.

Все выглядело куда более нормальным и обычным, чем раньше. Как у нас дома, например. Но я почему-то вовсе не подумала, что это здорово. Скорее скучно. Мне всегда нравилось, что у Ореста такой своеобразный дом.

Зато Орест просто сиял. По его мнению, все вещи должны стоять ровными рядами и вообще присутствовать только в том случае, если они приносят непосредственную пользу. Как в его комнате, куда мы и направились после того, как запаслись сухарями с кардамоном. Они у Моны немного суховатые, но супервкусные.

Орест с восторгом принялся разглядывать протянутый мною брусок с рунами. Сама же я разглядывала открытку, лежавшую рядом с бруском в коробке. Орест забрал ее с собой, и только теперь я смогла хорошенько ее рассмотреть. На открытке была черно-белая картинка: красивые здания с куполами-луковицами наверху. Текст на передней стороне гласил: «Санкт-Петербург».

Стало быть, это Санкт-Петербург, большой город в России. Вот куда Аксель отправился из Чикаго!

На обороте был текст. Я затаила дыхание. На этот раз сомневаться не приходилось: строки были написаны неразборчивым почерком Акселя Острёма. Я сразу узнала его манеру – так же было написано самое первое письмо, попавшее к нам. Текст сообщал следующее:

С. была здесь. Г. Однер ничего не знает. Наследство предполож. осталось в Вермланде. Возвращаюсь в Швецию.

– Снова Однер! – воскликнула я. – Да, ведь те арифмометры производились в России, в Санкт-Петербурге. Вероятно, Аксель навестил изобретателя: «Г. Однер» – «господин Однер»? Когда искал наследство.

– Угу, – пробормотал Орест, по-прежнему изучавший руны на деревянном бруске.

– Но, похоже, у него ничего не вышло, – продолжала я. – Поэтому он говорит, что наследство, вероятно, осталось в Вермланде. Осталось? Стало быть, наследство происходит из Вермланда? Орест! Сосед Месины сказал, что она уехала в Вермланд. А вдруг третья часть там? А что, если она ее уже нашла?

Теперь Орест меня слушал.

– Точно, – проговорил он. – А братья Джон и Нильс Эрикссоны – они же родом из Вермланда!

Мы уставились друг на друга. Тут я вспомнила, что Орест записал про братьев Эрикссонов: что они родились в местечке Лонгбансхюттан в Вермланде и кто-то предсказал, что дети, родившиеся в этом доме, будут вершить большие дела. Так ведь оно и вышло: братья стали изобретателями и строителями железной дороги. Подумать только: а вдруг им помогла в этом астролябия?

– Нильс Эрикссон пытался использовать астролябию, – сказала я.

– И Джон Эрикссон, – добавил Орест. – Он изобрел много всякого… пытался даже сделать солярные машины.

– Солярные машины? – переспросила я.

– Да, как же я раньше не подумал! – воскликнул Орест. Он достал с полки старую книгу про изобретателей всех времен и народов, перелистал страницы. – Солярная машина – это такой аппарат, собирающий энергию солнечного излучения, примерно как солнечная панель… но ему таки не удалось заставить их работать достаточно хорошо… вот, смотри-ка!

Орест указывал на картинку в книге. Я увидела рисунок какого-то аппарата с большой чашей, направленной в небо, словно старинная спутниковая антенна.

– И что, эта штука должна ловить солнечное излучение? – спросила я. – Так, чтобы его можно было использовать?

Орест кивнул.

– Да, думаю, чаша должна ловить лучи и фокусировать их… то есть собирать и усиливать… подожди-ка!

Орест замолк. Долго он смотрел в одну точку, напряженно размышляя. Потом повернулся ко мне и продолжал:

– В те времена почти никто не работал с солнечной энергией… Почему этим занялся именно Джон Эрикссон? Если у него не было особого интереса к тому, чтобы собирать и усиливать всякие неизвестные энергии и силы…

– Пересечение силовых линий, – выпалила я. – Ты хочешь сказать, что он собирался использовать такой же прибор, чтобы усилить и использовать энергию пересечения