Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

Всякая революция в большей или меньшей степени угрожает приобретенной собственности. Жители демократических стран – в основном собственники, мало того что они владеют богатством, они живут в обстановке, при которой люди ценят собственность выше всего.

Если внимательно наблюдать за отдельными классами, из которых состоит общество, то можно заметить, что нигде страсти, порождаемые собственностью, не бывают так ненасытны и упорны, как в средних классах.

Бедняки часто мало заботятся о том, чем они владеют, потому что наслаждение тем, что у них есть, ничтожно по сравнению со страданием от недостатка того, чего нет.

Богатым приходится беспокоиться об удовлетворении множества иных страстей, помимо страсти к богатству; с другой стороны, долго пользуясь им, они пресыщаются и делаются равнодушны к его приманкам.

Между тем люди, живущие в довольстве, одинаково далекие как от богатства, так и от нищеты, безгранично дорожат своим имуществом. Когда они не далеки еще от нищеты, то они близко видят ее ужасы и боятся их; их отделяет от нее только небольшое имущество, – на нем-то и сосредоточивают они все свои надежды и опасения. С каждым днем все более поглощают их постоянные заботы о нем, а ежедневные усилия приумножить его все более привязывают их к нему. Им невыносима мысль лишиться малейшей части его, а в полной потере его они видят крайнюю степень несчастья. Равенство непрерывно увеличивает число этих мелких собственников, таких же страстных и беспокойных.

Таким образом, в демократических обществах большинство граждан не понимают, что именно они могут выиграть благодаря революции, между тем каждую минуту на тысячу ладов чувствуют, что из-за нее они могут потерять.

В другом месте этой книги я рассказывал, каким образом равенство положений естественно влечет людей к торговой и промышленной деятельности, как оно увеличивает и разнообразит состав земельных собственников, как внушает каждому пылкое и упорное стремление увеличить свое благосостояние. Нет ничего столь противоположного революционным страстям, как все эти наклонности.

Может случиться, что по своим окончательным результатам революция и будет полезна торговле и промышленности, но первым ее последствием почти всегда будет разорение промышленников и коммерсантов, потому что она неизбежно тотчас же изменяет общее состояние потребления и временно нарушает существующее отношение между производством и потребностями.

С другой стороны, я не знаю ничего, столь противоположного революционным наклонностям, как торговые наклонности. Торговля – это естественный враг всяких бурных страстей. Она любит сдержанность, находит удовольствие в мирных соглашениях и тщательно избегает гнева. Она терпелива, сговорчива, вкрадчива и к крайним средствам прибегает лишь в случае безусловной необходимости. Торговля делает людей независимыми друг от друга, развивает в них высокое мнение об их индивидуальной силе, порождает желание заниматься только собственными делами и учит преуспевать в них. Она развивает в них любовь к свободе, но отвлекает их от революции.

Владельцам движимого имущества революция страшнее, чем всем другим, потому что, с одной стороны, их собственность часто нетрудно захватить, а с другой – она в любой момент может исчезнуть бесследно. Не так пугает это земельных собственников, которые, даже теряя доход от земли, все-таки надеются, среди всех переворотов, сохранить за собой хотя бы землю. Очевидно, что при виде революционных движений первые должны беспокоиться гораздо сильнее, чем вторые.

Таким образом, у народов тем слабее революционное настроение, чем многочисленнее и разнообразнее у них движимые имущества и чем больше число их обладателей.

Далее, к какой бы профессии ни принадлежали люди, какими бы благами они ни пользовались, есть черта, общая для всех.

Никто не удовлетворяется вполне своим настоящим состоянием и все постоянно стараются тысячью разных способов увеличить его. Взгляните на каждого из них в любое время его жизни, и вы всегда увидите, что он занят какими-нибудь новыми планами, цель которых – увеличить свое состояние. Не говорите ему об общечеловеческих интересах и правах; ничтожное домашнее предприятие поглотило все его мысли и заставляет отложить общественные дела до другого времени.

Это не только мешает таким людям содействовать революциям, но не позволяет и желать их. Бурные политические страсти имеют мало власти над людьми, так всецело увлекшимися погоней за богатством. Они отдают весь свой пыл мелким делам, а потому холодны к великим.

Правда, и в демократических обществах появляются порой предприимчивые и честолюбивые граждане, безграничные желания которых не могут удовлетвориться избитой дорогой. Они любят перевороты и призывают их, но им очень трудно вызвать их, если только не явятся на помощь им какие-нибудь чрезвычайные события.

Нельзя успешно бороться с духом своего времени и собственной страны. Каким бы влиянием ни пользовался человек, ему трудно внушить современникам такие чувства и мысли, которые находятся в противоречии со всем строем их чувств и желаний. Когда равенство положений окрепло, стало признанным фактом и наложило свою печать на нравы, тогда люди не так-то легко бросятся на все случайности вслед за легкомысленным вождем или смелым новатором.

Это не значит, что они будут сопротивляться ему открыто, по обдуманному плану или даже с сознательной целью. Они не вступают с ним в упорную борьбу, иногда даже аплодируют ему, но только не идут вслед за ним. Его порывам они противопоставляют незаметно свою неподвижность, его революционным инстинктам – консервативные интересы, его отважным стремлениям – наклонности домоседов, его гениальным заблуждениям – собственный здравый смысл, его поэзии – прозу. С огромными усилиями ему удается приподнять их на мгновение, но скоро они ускользают из его власти, и снова падают, как бы влекомые своей тяжестью. Он истощает все усилия, чтобы воодушевить эту равнодушную и рассеянную толпу, и в конце концов видит себя беспомощным, не потому, что побежден, а потому что одинок.

Я вовсе не хочу утверждать, что в демократических обществах люди непременно неподвижны, напротив, я думаю, что среди подобного общества царит вечное движение, что там никто не знает покоя, но только я полагаю, что там люди движутся в определенных границах, которых они никогда не переходят. Второстепенные предметы они исправляют, видоизменяют и возобновляют каждый день, однако тщательно остерегаются коснуться главных. Они любят перемены, но боятся революций.

Хотя американцы постоянно видоизменяют и отменяют какие-нибудь законы, однако они весьма далеки от революционных стремлений. По той поспешности, с которой они останавливаются и стихают, когда общественное волнение начинает делаться угрожающим, и даже в то время, когда страсти наиболее возбуждены, нетрудно заметить, что они боятся революции, как величайшего несчастья, и что каждый из них готов на великие жертвы, чтобы избежать ее. В мире нет страны, где чувство собственности выражалось бы