Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

по Англии, откуда американцы взяли некоторые законы и многие из своих обычаев, и понял, что там прибегают к ассоциации далеко не так часто и не с таким мастерством.

В Англии нередко весьма обширные предприятия выполняются единичными силами; между тем нет такого мелкого дела, ради которого американцы не создали бы общества. Ясно, что первые в ассоциации видят только могучий рычаг деятельности, а вторые – единственно возможную ее форму.

Таким образом, оказывается, что именно в самой демократической стране земного шара люди довели до высшего в наши дни совершенства искусство преследовать общими силами предмет общих стремлений и дали самое широкое применение этому новому искусству.

Случайность ли это или существует необходимая связь между ассоциациями и равенством?

Аристократические общества имеют в своем составе, среди множества индивидуумов, которые сами по себе бессильны, незначительное число очень богатых и влиятельных граждан; каждый из них может один создавать крупные предприятия.

Здесь людям не нужно соединяться для общей деятельности, потому что они и без того составляют прочное целое.

Каждый богатый и влиятельный гражданин здесь составляет как бы главу постоянной ассоциации, образуемой силой вещей и состоящей из всех тех, которые подчинены ему и которых он заставляет помогать выполнению собственных планов.

У демократических народов, напротив, каждый гражданин независим и в отдельности бессилен. Сами по себе они ничего не могут сделать, и никто не может требовать от других обязательной помощи. Если они не научатся добровольно помогать друг другу, то все придут к полному бессилию.

Если бы граждане демократических стран не имели ни права, ни склонности создавать общества с политическими целями, то их свобода подвергалась бы всем случайностям, но все-таки они долго еще могли бы сохранять и богатство, и образованность; между тем если бы они не привыкли действовать сообща в обыденной жизни, то сама цивилизация была бы в опасности. Когда частные лица потеряли бы возможность совершать великие дела единичными силами и не выработали бы способности вести их сообща, то народ скоро вернулся бы к варварству.

К несчастью, общественные условия, которые делают ассоциации такой необходимостью для демократических народов, в то же время их организацию делают для них труднее, чем для всех остальных.

Когда хотят составить ассоциацию несколько членов аристократического общества, то им это легко сделать. Каждый приносит в общество свое обширное влияние, и потому можно ограничиться небольшим числом участников; а когда их немного, то им просто узнать друг друга, сговориться и установить постоянные правила.

У демократических наций все по-иному: здесь ассоциация, чтобы иметь какое-нибудь влияние, должна быть весьма многочисленной.

Я знаю, что моих современников это не смущает. Они утверждают, что по мере того, как отдельные граждане становятся слабее и бессильнее, правительство должно делаться более способным и деятельным, чтобы общество в целом могло выполнять то, что не под силу отдельной личности. Они воображают, будто этими словами вопрос разрешается; я думаю, что они ошибаются.

Правительство могло бы заменить собой наиболее значительные американские ассоциации, и в пределах Союза отдельные штаты уже пытались сделать это. Но какой политической власти хватит на бесчисленное множество мелких предприятий, которые ежедневно создают американские граждане при помощи ассоциаций?

Легко видеть, что приближается время, когда человек будет все менее способен производить единичными силами даже вещи самые обыкновенные и необходимые для жизни. Следовательно, задачи общественной власти будут разрастаться, и ее усилия будут с каждым днем расширять их. Чем более она будет заменять собой ассоциации, тем более станут нуждаться в ее помощи граждане, потерявшие представление о совместной деятельности. Это – причины и следствия, которые будут постоянно вызывать друг друга. Не придется ли в конце концов общественной власти управлять всеми отраслями промышленности, которые не под силу отдельному человеку? И если настанет момент, когда из-за крайнего разделения земельной собственности земля окажется раздробленной на бесконечно малые части, так что и ее обработка будет возможна только для ассоциаций рабочих, не придется ли тогда главе правительства оставить кормило правления и взяться за плуг?

Если бы правительство повсюду заняло место ассоциаций, то ум и нравственность демократического народа подвергались бы такой же опасности, как его торговля и промышленность.

Только взаимное воздействие людей друг на друга оживляет мысли и чувства, возвышает сердце и развивает ум. Я показал, что в демократических странах это действие почти равно пулю. Там его нужно создать искусственно, а сделать это могут только ассоциации.

Когда члены аристократии усвоят новую мысль или проникнутся новым чувством, они ставят их, так сказать, рядом с собой на той великой сцене, где находятся сами, и, выставляя напоказ толпе, легко проводят их в умы и сердца окружающих.

В демократических странах поступать подобным образом может лишь общественная власть, но легко видеть, что ее действие всегда недостаточно и нередко опасно.

Поддерживать и оживлять движение мыслей и чувств среди великого народа правительству так же не под силу, как и вести его промышленные предприятия. Как только оно попытается выйти из политической сферы и вступить на этот новый путь, оно даже помимо своей воли делается невыносимо деспотическим. Правительство может лишь диктовать точные правила; чувства и мысли, которым оно сочувствует, оно делает обязательными, и всегда трудно отличать его советы от приказаний.

Еще хуже, если оно вообразит своей задачей задерживать всякое движение. Тогда и само оно остановится без движения и погрузится в добровольный сон.

Необходимо, чтобы оно действовало не одно. Могущественных частных лиц, которых уничтожило равенство, у демократических народов заменяют ассоциации.

Как только несколько жителей Соединенных Штатов познакомятся с чувством или идеей, которую хотят возбудить и в публике, они ищут друг друга и, отыскав, соединяются в общество. Теперь это уже не отдельные люди, а заметная сила, ее действия имеют значение примера, она говорит, и ее слушают.

Когда я впервые услышал в Соединенных Штатах, что сто тысяч людей дали публичное обязательство не употреблять крепких напитков, мне это показалось скорее забавным, чем серьезным; я не мог понять, почему этим столь воздержным гражданам недостаточно просто пить воду у себя дома.

Вскоре я понял, что эти сто тысяч американцев были встревожены проблемой пьянства и решили взять под свое покровительство трезвость. Они действовали точно так же, как вельможа, который стал бы одеваться очень просто, чтобы внушить обычным гражданам презрение к роскоши. Надо полагать, что если бы эти сто тысяч людей жили во Франции, то каждый отдельно обратился бы к правительству с просьбой учредить надзор за питейными заведениями по всей территории государства.

Особого нашего внимания заслуживают, по-моему, американские общества с религиозными и моральными целями.