Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

своих мнений из общего источника и не согласился бы получать некоторые верования готовыми.

Если я теперь обращусь к отдельному человеку, то замечу, что догматические верования не менее необходимы ему для того, чтобы жить одному, как и для того, чтобы действовать вместе с себе подобными.

Если бы человек был вынужден доказывать себе все истины, которыми он ежедневно пользуется, то он бы никогда не закончил. Он истощил бы силы на предварительных доказательствах, не двигаясь вперед, поскольку не имеет ни времени, вследствие короткого срока своей жизни, ни способности из-за ограниченности ума, для того чтобы поступать таким образом, то ему приходится признавать как достоверные множество фактов и мнений, которые он не имел ни времени, ни возможности рассмотреть и проверить сам, но они были найдены людьми более способными, или принимаются массой. На этом первоначальном основании он сам строит «здание» собственных мыслей. Не по своей воле он поступает таким образом. Его принуждает к этому неизменный закон, управляющий условиями его существования.

Нет такого великого философа, который не верил бы миллиону вещей по доверию к другим людям и который не предполагал бы гораздо больше истин, чем он мог бы точно установить.

Это не только необходимо, но и желательно. Человек, который вздумал бы все исследовать, сам мог бы посвятить каждому предмету лишь немного времени и внимания; эта работа держала бы его ум в постоянном волнении, которое мешало бы ему глубоко проникнуть в какую-либо истину и принять какую-нибудь достоверность. Его ум был бы одновременно и свободен и слаб. Необходимо, стало быть, чтобы из различного содержания человеческих мнений он выбрал и принял многие верования без обсуждения, чтобы проникнуть в те немногие, исследование которых он оставил себе.

Правда, всякий человек, принимающий какое-нибудь мнение с чужих слов, отдает свой ум в рабство, но это рабство благодетельное, оно даст возможность хорошо пользоваться свободой.

Всегда, значит, нужно, чтобы в умственном и нравственном мире существовал где-нибудь авторитет. Место его различно, но он имеет свое место. Индивидуальная независимость может быть более или менее велика, однако она не может быть беспредельна. Вопрос состоит не в том, существует ли во времена демократии умственный авторитет, а лишь в том, где он помещается и как велик будет его размер.

В предыдущей главе я показал, каким образом равенство общественных состояний ведет людей к инстинктивному неверию в сверхъестественное и к образованию весьма высокого и часто преувеличенного понятия о значении человеческого разума.

Поэтому люди, живущие в такую эпоху равенства, бывают не склонны помещать умственный авторитет, которому они подчиняются, вне и выше человечества. Обычно они ищут источники истины в себе и в подобных себе людях. Этого достаточно для доказательства того, что в такие века не могла бы возникнуть новая религия и что всякие попытки к ее созданию были бы не только безбожны, но нелепы и безрассудны. Можно предвидеть, что демократические народы не поверят божественному посланничеству, они с насмешкой отнесутся к новым пророкам и будут искать главное решающее начало для своих верований в пределах человечества, а не вне его.

Когда общественные состояния неравные, а люди не похожи друг на друга, то существует несколько личностей весьма просвещенных, знающих и сильных своим умом, и толпа – очень невежественная и ограниченная. Поэтому люди, живущие во времена господства аристократии, бывают склонны следовать в своих мнениях за высшим разумом одного человека или целого класса, тогда как они вовсе не расположены признавать непогрешимость толпы.

Обратное происходит в века равенства.

По мере того как граждане становятся более равными и сходными друг с другом, уменьшается склонность каждого слепо верить данному человеку или классу и увеличивается намерение верить массе, так что общество направляется общим мнением.

Общее мнение у демократических народов не только остается единственным путеводителем индивидуального разума, но у этих народов оно представляет собой силу несравненно большую, чем у всех других. Во времена равенства люди вследствие своего сходства вовсе не имеют веры друг в друга, но это же сходство дает им почти безграничное доверие к суждению общества, поскольку им кажется невероятным, чтобы, при условии равного у всех знания, истина не оказалась бы на стороне большинства.

Когда человек, живущий в демократических странах, сравнивает себя со всеми окружающими, то он с гордостью сознает свое равенство с каждым из них; но когда он представляет совокупность всех ему подобных и сопоставляет себя с этим огромным организмом, то он тотчас оказывается подавленным собственным ничтожеством и слабостью.

То же равенство, делающее его независимым от каждого из его сограждан в частности, отдает его одиноким и бессильным во власть большинства.

Поэтому у демократических народов масса общества имеет необыкновенную силу, о которой аристократические нации не могут составить даже понятия. Она не убеждает в правоте своих верований, однако навязывает их и заставляет проникать в души как бы силой огромного давления общего ума на ум каждого отдельного человека.

В Соединенных Штатах большинство берется доставлять отдельным лицам множество готовых мнений и таким образом освобождает их от обязанности вырабатывать собственные. Существуют теории по предметам философии, морали и политики, которые принимаются там всеми без рассмотрения, по доверию к общественному мнению; а если посмотреть ближе, то мы увидим, что даже религия господствует там гораздо менее в качестве божественного учения, чем общественного мнения.

Я знаю, что у американцев политические законы таковы, что большинство там имеет верховную власть над обществом, что значительно увеличивает то влияние, какое оно оказывает на умы, потому что для человека нет ничего привычнее, как признавать высшую мудрость в том, кто его притесняет.

Это политическое всемогущество большинства в Соединенных Штатах действительно усиливает то влияние, которое общественное мнение и без того имело бы на образ мыслей каждого гражданина, но оно не создает этого влияния. Источник его следует искать в самом равенстве, а не в более или менее популярных учреждениях, которые могут для себя создать равные между собой люди. Надо полагать, что умственное господство наибольшего числа было бы менее неограниченно у демократического народа, подчиненного монарху, чем в среде чистой демократии, но оно все же будет очень велико, и можно предвидеть, что каковы бы ни были политические законы, управляющие людьми во время господства равенства, вера в общее мнение сделается тогда определенного рода религией, пророком которой станет большинство.

Таким образом, умственный авторитет будет иным, но не меньше. И я не только не думаю, что он должен исчезнуть, но предвижу, что он сделается слишком велик, и может случиться, что он ограничит деятельность личного разума пределами