Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

философии уничтожают принятые формулы, разрушают власть традиции и ниспровергают учительский авторитет.

Наконец философы XVIII века, обобщая тот же принцип, задаются целью подчинить личному исследованию каждого человека содержание всех верований.

Не ясно ли всякому, что Лютер, Декарт и Вольтер употребляли один и тот же метод и отличались друг от друга лишь во взгляде на то, в большей или меньшей степени он должен быть применяем?

Почему реформаторы так строго замкнулись в кругу религиозных идей? Отчего Декарт, желая пользоваться своим методом лишь в сфере известных вопросов, хотя он сделал его способным быть примененным ко всем, заявил, что собственным умом следует судить лишь о предметах философии, а не политики? Каким образом случилось, что в XVIII веке из этого метода вдруг вывели общие применения, которых не видели или не хотели открыть Декарт и его предшественники? Почему, наконец, в эту эпоху метод, о котором мы говорим, вышел из школ и проник в общество, сделавшись общим правилом умственной деятельности, и отчего, приобретя сначала популярность у французов, он или явно был принят, или втайне применялся всеми народами Европы?

Философский метод, о каком мы говорим, мог возникнуть в XVI веке, получит точное определение и общее значение в XVII веке, но ни в том ни в другом он не мог быть принят всеми, – этому препятствовали политические законы, общественное устройство и вытекающие из этих первоначальных причин умственные привычки.

Этот метод был открыт в такую эпоху, когда люди начинали делаться равными и сходными друг с другом. Он мог получить общее применение лишь в те века, когда общественные состояния стали почти равными, а люди почти одинаковыми.

Стало быть, метод XVIII века не только французский, а демократический, чем и объясняется, почему он был так легко принят во всей Европе, где сильно способствовал изменению ее внешнего вида. Не потому французы произвели перевороты в мире, что изменили свои старинные верования и обычаи, а из-за того, что они первые обобщили и уяснили философский метод, с помощью которого можно было легко нападать на все старое и открывать пути для нового.

Если теперь меня спросят, отчего в наше время этот метод строже выполняется и чаще применяется французами, чем американцами, между тем как равенство у последних столь же полно и установлено раньше, то я отвечу, что это зависит отчасти от двух обстоятельств, которые необходимо объяснить.

Американские общества своим происхождением обязаны религии; никогда не следует забывать, что поэтому в Соединенных Штатах она сливается со всеми национальными привычками и чувствами, порождаемыми отечеством, это дает ей особую силу.

К этой важной причине следует добавить другую: в Америке религия сама, так сказать, установила свои пределы; религиозное устройство осталось в ней отдельным от политического, так что легко было изменить старинные законы, не нарушая старых верований.

Христианство сохранило власть над умами американцев и – что я должен подчеркнуть, – оно господствует не только в качестве философии, принимаемой после исследования, но как религия, в которую веруют без обсуждения.

В Соединенных Штатах христианские секты разнообразны до бесконечности и постоянно видоизменяются, но само христианство представляет факт установленный и незыблемый, не подлежащий ни нападению, ни защите.

Признав без обсуждения главные догматы христианской религии, американцы вынуждены таким же образом принимать и множество вытекающих из нее и основанных на ней нравственных истин. Это обстоятельство выстраивает тесные границы для личного анализа и устраняет от его действия многие из важнейших человеческих убеждений.

Другое обстоятельство, о котором я говорил, следующее.

Американцы имеют демократический общественный строй и демократическую конституцию, но у них не было демократической революции. Они прибыли в занимаемую ими страну почти такими же, какими мы их видим. Это имеет большое значение.

Нет таких революций, которые не потрясали бы старинных верований, не ослабляли авторитета и не затемняли общепринятых понятий. Поэтому всякая революция имеет более или менее своим последствием то, что люди предоставляются самим себе и уму каждого из них открывается пустое и почти беспредельное пространство.

Когда общественные состояния уравниваются вследствие продолжительной борьбы между различными классами, из которых состояло старое общество, то зависть, ненависть и презрение к соседу и преувеличенное доверие к себе вторгаются, так сказать, в человеческое сердце и господствуют в нем. Это обстоятельство, независимо от равенства, активно способствует разделению людей и тому, что они перестают доверять друг другу и ищут истину только в самих себе.

Каждый тогда полагает, что для него достаточно собственных сил, и считает за честь иметь обо всем свои верования. Люди оказываются соединенными только интересами, а не мыслями, и, можно сказать, человеческие мнения образуют тогда лишь нечто вроде умственной пыли, движущейся во все стороны, не имея способности собраться и установиться.

Таким образом, обусловленная равенством независимость ума никогда не бывает так велика и не кажется столь чрезмерной, как в момент, когда равенство начинает устанавливаться, и в течение трудного времени его основания. Поэтому нужно различать тот вид умственной свободы, который может быть дан равенством, от анархии, производимой революцией. Эти два понятия надо рассматривать отдельно, чтобы не возбудить в себе преувеличенных надежд и опасений относительно будущего.

Я думаю, что люди, которые станут жить в новых обществах, нередко будут пользоваться своим личным разумом, но сомневаюсь, чтобы они им часто злоупотребляли.

Это зависит от причины, имеющей более общее применение ко всем демократическим странам, которая с течением времени должна ограничить в них определенными и иногда тесными пределами личную свободу мысли.

Я расскажу о ней в следующей главе.

Глава II

О главном источнике верований у демократических народов

Догматические верования бывают более или менее многочисленны. Они возникают различными способами и могут изменять свое содержание и форму, но невозможно сделать, чтобы не было догматических верований, то есть мнений, принимаемых людьми по доверию и без обсуждения. Если бы каждый задумал сам образовать все свои мнения и в одиночестве искать истины, следуя по путям, проложенным им одним, то вряд ли когда-нибудь значительное число людей соединилось бы в каком-нибудь общем веровании.

Между тем легко видеть, что нет такого общества, которое могло бы благоденствовать без подобных верований, или, лучше сказать, нет общества, которое продолжало бы существовать при таком условии, потому что без общих идей нет общего действия, а без общего действия существуют отдельные люди, но нет общественного целого. Значит, чтобы существовало общество и даже процветало, необходимо, чтобы умы всех граждан всегда были собраны и связаны вместе какими-нибудь основными идеями; а этого не могло бы быть без того, чтобы каждый не черпал иногда