Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

Продовольственные тревоги. Хлебная монополия: ее легитимность и функции

После того как угроза контрреволюции была отведена, на первое место среди актуальных проблем, стоящих перед властью, вышли болевые точки восстания как такового: недостаточные поставки продовольствия и соответствующие тревоги в Петрограде, Москве, на фронте и по всей стране. С этими проблемами были тесно связаны вопросы землевладения, землепользования и хлебозаготовок — сферы, реформа в которых являлась, как выразилось новое правительство, самой серьезной социально-экономической задачей текущего момента, — а также вопрос перевозок, игравший ключевую роль при распределении продовольствия и прочих дефицитных товаров. Нехватка продуктов питания была первоочередной и очень острой проблемой. Пересмотр системы землевладения и землепользования был необходим для увеличения производства зерна. При отсутствии немедленных улучшений в сфере перевозок и роста доступных ресурсов, особенно в Петрограде и в Москве, можно было ожидать новых протестов. Требовался четкий план решения вопроса землепользования, без которого революционная Россия столкнулась бы с более обширным крестьянским сопротивлением хлебозаготовкам, даже если с окончательным решением по вопросу землевладения следовало дожидаться созыва демократически избранного конституционного съезда Учредительного собрания, намеченного на сентябрь 1917 года.

Вслед за такими видными современниками тех событий, как П. Б. Струве, некоторые историки соглашаются с заявлениями петроградского генерал-губернатора С. С. Хабалова о том, что имевшихся в Петрограде запасов в начале марта хватало для удовлетворения основных потребностей. В ноябре 1916 года эти оптимистичные оценки запасов зерна были положены в основу плана А. А. Риттиха по введению разверстки. Струве, несмотря на это, утверждал, что зерно придерживалось торговцами из-за слишком низких государственных закупочных цен, а идея использования цен для стимулирования производства «оставалась чуждой русскому общественному сознанию»[776]. Не менее важен был и вопрос о том, что стояло за дефицитом — развал транспорта, отсутствие у крестьян больших наделов земли или однозначно плохой урожай 1916 года? И если дело было именно в неурожае, то не следовало ли надеяться, что, по крайней мере, проблема снабжения продовольствием потеряет свою остроту, когда установится более теплая погода. А в этом случае можно было надеяться, что будут сняты эмбарго на вывоз продукции за пределы регионов и вновь заработают рыночные механизмы, разладившиеся из-за армейских реквизиций[777].

Однако, согласно официальной статистике, посевные площади сократились на 15 % в юго-западных губерниях и на 11 % — в северо-западных губерниях, входивших, как и первые, в прифронтовую зону. Общие объемы зерна, собранного в 1916 году в Европейской России, согласно оценкам, были на 14,5 % ниже, чем в 1915 году. Ожидалось, что в 1917 году общего урожая могло не хватить для удовлетворения минимальных потребностей[778]. Отовсюду приходили новые сообщения о чрезвычайной нужде, на которые приходилось реагировать вождям революции. «Биржевые ведомости» и «Русские ведомости», чьи читатели не входили в число наиболее уязвимых, по-прежнему освещали этот вопрос в каждом номере, так же как и социалистические газеты.

Более того, что бы ни говорила официальная статистика за 1916 год, у государства в начале марта 1917 года явно не имелось значительных запасов хлеба, если они имелись вообще. Ни в Петрограде, ни в Москве не имелось запасов хлеба даже на несколько дней. Некоторые участки фронта, на которых насчитывались сотни тысяч солдат, были обеспечены хлебом всего на один день. «Угрожающий характер» ситуации требовал новых людей и новых усилий. Также следовало покончить с атмосферой коррупции, окружавшей царские комитеты по снабжению[779]. Московский градоначальник уведомил Н. М. Кишкина, комиссара нового правительства, что продовольственный кризис обостряется буквально во всех районах города. Неуправляемые солдаты городского гарнизона лезли за хлебом без очереди, повышая уровень возбуждения. На второй неделе марта некоторые пекарни вообще закрылись, а другие были открыты только утром с 9 до 11 часов. Через две недели после перехода власти к новому режиму «Рабочая газета» предупреждала, что России угрожает голод и что необходимо срочное учреждение хлебной монополии и твердых цен[780].

Для решения продовольственной проблемы ключевыми фигурами нового Временного правительства стали Шингарев и Некрасов. Как уже отмечалось, Шингарев, будучи специалистом и в русском сельском хозяйстве, и в финансах, идеально подходил на роль главы Министерства земледелия, к которому отныне перешли полномочия и царского Особого совещания по продовольствию. Шингарев, помещик, земский врач и бывший глава Воронежского санитарного округа, хорошо знал деревенское общество. Когда-то он прославился книгой «Вымирающая деревня», показывавшей его как человека, особенно отзывчивого и к нуждам крестьянства, и к свойственному российской деревне неравенству, чреватому политическими проблемами. Лучше большинства других людей он понимал, что сама «деревня» является удобной абстракцией, скрывающей серьезные различия между селами и волостями и в разных частях страны, и даже в пределах одной губернии. Кроме того, он предполагал, что Учредительное собрание выскажется за передачу помещичьей земли крестьянам с выплатой компенсации ее прежним владельцам. Поэтому его непосредственная задача заключалась в улучшении продовольственного снабжения тех мест, где продовольственные риски были наиболее высокими.

Вполне на своем месте оказался и 38-летний Некрасов, получивший задачу наладить работу железных дорог. Этот бывший профессор Томского политехнического института, окончивший институт инженеров путей сообщения и известный знаток железных дорог, был влиятельным левым либералом. При Родзянко он занимал должность товарища председателя Государственной думы. В поисках содействия он сразу же обратился к маститому социалисту Г. В. Плеханову и членам Исполкома Петроградского совета. Между тем Шингарев обратился за советом к социалисту Н. В. Чайковскому, председателю Вольного экономического общества, активно участвовавшему в организации Всероссийского крестьянского союза, и А. В. Чаянову, ведущему российскому теоретику экономического поведения крестьян, утверждавшему, что ведение хозяйства ради пропитания, а не ради прибыли — один из ключевых культурных компонентов и причина аграрной отсталости России. Кроме того, Шингарев привлек к совместной работе в новом Государственном продовольственном комитете, созданном вместо царского Особого совещания, известного В. Г. Громана, возглавившего Экономическую комиссию Петроградского совета, а также ее группу по снабжению продовольствием. Таким образом, и Некрасов, и Шингарев прокладывали путь вперед, имея помощников из числа представителей Петроградского совета, Государственной думы, Земского союза и Союза городов.

Во многих отношениях Шингарев и Громан были совершенно разными людьми. Шингарев одевался как видный политик. Громан же, по словам его помощника Н. М. Ясного, всегда носил один и тот же костюм, выглядевший так, как будто его ни разу не гладили с момента покупки[781]. Либерал Шингарев в целом подходил к вещам с точки зрения прошлого и будущего развития России по западноевропейским образцам. Меньшевик Громан в первую очередь был по призванию статистиком, требовавшим фактов даже тогда, когда сетовал на отсутствие надежной информации. Вскоре и Шингарев, и Громан подверглись ожесточенной критике: со стороны либералов — за подрыв свободной торговли посредством учреждения хлебной монополии, со стороны социалистов — за «подражание будущим ленинским методам», выразившееся в упоре на государственном контроле[782]. На самом деле, судя по всему, оба