Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

ожесточенным дебатам и социальным конфликтам. Студенты с либеральными взглядами из Вятской губернии, отправившиеся в деревню, чтобы принять участие в выполнении программы Шингарева, обнаружили, что при всем интересе крестьян к своим новым правам их больше интересовало бесплатное получение новых земельных участков, особенно необрабатываемых земель из состава крупных имений[796]. На новых законах не успели высохнуть чернила, а из ряда мест уже начали поступать сообщения о волнениях в деревне. Крестьяне Саратовской, Черниговской, Киевской и других губерний проводили региональные съезды. Отчасти подстрекаемые местными эсерами, авторитетной крестьянской партией во главе с В. М. Черновым, многие крестьянские сходы потворствовали захватам частных земель[797].

Между тем в стране складывались две другие сети местных организаций, наряду со стремительным возникновением местных, региональных и губернских советов. Во-первых, речь идет об организации выборов в новые волостные земства в рамках усилий Временного правительства по созданию представительных органов власти в деревне[798]. Однако более важным на тот момент было создание по указу 21 апреля 1917 года местных и региональных земельных комитетов, подчинявшихся Главному земельному комитету в Петрограде. Им была поручена подготовка законопроектов по вопросу землепользования и земельного передела для их вынесения на суд Учредительного собрания в сентябре. Предполагалось, что оно примет новую конституцию, на основе которой будет выстроен новый законный режим.

После создания в апреле земельных комитетов вопросы хлебной монополии, роль продовольственных комитетов, крестьянские волнения и процесс распределения продовольствия и земельного передела оказались нерасторжимо связаны друг с другом. Указ, подписанный Шингаревым, вынуждал правительство с головой уйти в самый тернистый из всех аграрных вопросов, встававших с момента освобождения крестьян в 1861 году: должна ли пахотная земля в России быть собственностью тех, кто ее обрабатывает, или тех, кто владеет ею, пусть даже и не засеивая, по праву частной собственности, охраняемому законом? Помимо содействия Главному земельному комитету в деле подготовки законопроектов, местным комитетам поручались и такие непосредственные задачи, как улаживание вопросов и споров по поводу землепользования в соответствии с существующими положениями и урегулирование отношений, которые могли складываться вследствие самовольного нарушения чьих-либо прав и интересов[799]. Впрочем, во многих местах крестьяне уже отбирали землю у частных собственников, а также у церкви и у государства, нападая на помещиков, похищая у них сельхозорудия и угоняя скот, и по-иному проявляя силу, заложенную в коллективных действиях, даже если этот активизм не выходил за рамки их ближайшей округи. Кое-где по решению старейшин крестьяне также захватывали запасы хлеба с целью воспрепятствовать их вывозу. В охвативших деревню страстях начали слышаться отголоски февральских революционных событий в Петрограде[800].

Канадский историк Ларс Т. Ли в своей обстоятельной работе «Хлеб и власть в России» называет действия Шингарева ставкой на хлебную монополию по ассоциации со «ставкой на сильных» — официальным лозунгом, под которым председатель Совета министров П. А. Столыпин начиная с 1906 года пытался разделить общинные земли на отдельные землевладения. Ли справедливо приводит соображения, в силу которых ставка на хлебную монополию была не лучшим вариантом. Реальный размер каждого урожая был неизвестен. По этой причине задания по принудительным поставкам едва ли могли соответствовать реальности. Реальная задача заготовок хлеба сама по себе была сложной и чреватой конфликтами по поводу сокрытия запасов зерна, незаконной торговли и социально обусловленной враждебности крестьян к каким бы то ни было властям. Представительные в демократическом плане продовольственные комитеты не могли работать без содействия со стороны представителей групп, нередко конфликтовавших друг с другом. К тому же в организационном плане они были неспособны справиться с возложенными на них задачами. Но самым важным, пожалуй, было то, что для привлечения крестьян к работе в комитетах требовалась уверенность в их желании и возможности ставить потребности революционного государства выше своего собственного коллективного благополучия — иными словами, речь шла о нехватке сознательности, которая беспокоила самого Шингарева.

Но какие в тот момент имелись альтернативы? В этом отношении трудно не посочувствовать Шингареву. Этот умный и участливый человек, снискавший уважение со стороны всех политических сил России, представлял собой воплощение той ответственной личности, которой могла бы доверять страна. Сейчас же он оказался именно в этом положении и перед лицом принципиальных проблем, не имевших очевидных решений. Заготовки и распределение зерна посредством рынка не справлялись с удовлетворением насущных потребностей. Рынки в коммерческих центрах пришли в расстройство из-за местных эмбарго и реквизиций продовольствия и фуража для армии. В сельской глубинке они слишком слабо стимулировали крестьян к тому, чтобы отказываться от хлеба, дававшего им гарантию выживания, или думать, с учетом понесенных ими потерь, что это каким-то образом избавит их от тревог, связанных с существованием на грани выживания. Как показано во впечатляющем числе свежих работ, сельская Россия отличалась большим разнообразием, особенно в плане доступности продуктов питания. Однако именно по этой причине конкретные условия поставок и закупочные цены должны были устанавливать местные органы власти, в то время как их демократический состав диктовался требованиями самой революции.

Шингарев, которого теперь обвиняли в желании уничтожить частную собственность и открытые рынки, понимал все эти моменты не хуже других. Сам он полагал, что частная собственность на землю необходима для долгосрочной экономической и социальной модернизации России. План аграрных реформ, выдвинутый кадетской партией, был одной из ее самых прогрессивных программ. Избегая слова «национализация», он предусматривал «принудительное отчуждение» земель, не находящихся на данный момент в частной собственности, а также изъятие из состава крупных имений необрабатываемых земель с выплатой компенсации и их постепенной продажей крестьянам, субсидируемой государством. Война и ставшая для России критической проблема снабжения продовольствием явно взывали к максимальному увеличению производства зерна и минимальному вторжению в сложившиеся аграрные отношения[801]. Однако Шингарев понимал также, что выдвигавшиеся крестьянами требования земли и их собственная продовольственная уязвимость подпитывались военными потерями, в то время как нехватка товаров для многих горожан была отчасти вызвана ростом цен, ставших посильными только для богатых. По его мнению, если демократическое государство не сумеет обеспечить достаточное снабжение хлебом и ввести монополию на его распределение, то социально-экономический и политический кризис, поразивший Россию, будет только обостряться. В тот момент интересы деревни должны были отступить перед возраставшей потребностью государства в хлебе, по крайней мере до тех пор, пока земельный вопрос не будет решен Учредительным собранием, в то время как к свободной торговле хлебом можно было вернуться лишь после того, как рост поставок положит конец дефициту и обеспечит приемлемые цены.

Если смотреть на события 1917 года из сегодняшнего дня, может показаться очевидным, что всякие надежды на долгосрочное улучшение продовольственной ситуации в России и повышение материального благосостояния были необоснованными до тех пор, пока продолжалась война. Но кто