Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Усатый засопел.

— А присяга? — Лёнька аж привстал.

— Присяга у того, у кого винтовка. — Усатый повернулся ко мне. — Отдашь винтовку-то, командир?

Все посмотрели на меня. Я доедал сухарь и не торопился.

— Нет.

— Это почему?

— Потому что винтовок пять, а вас, умных, восемь.

— Так нечестно.

— Нечестно. — Я отряхнул крошки. — Иди, я тебя не держу. Дом — это серьёзно. Только идти будешь без оружия, и вот ещё что. — Я кивнул на запад, где над лесом всё ещё стояла грязная полоса. — Ты вчера видел, как они с мертвыми обошлись. С гармонью видел, как. Придёшь домой, сядешь на лавку. А они и туда приедут. Что тогда делать будешь, придумай по дороге. Время будет.

Усатый набычился, но глаза отвёл.

С ним ушло восемь человек: шестеро здоровых и двое из легкораненых. Прощались коротко, кто-то прятал глаза, кто-то наоборот — смотрел с вызовом. Один, совсем пацан, на опушке обернулся и помахал. Ему никто не ответил, и он побежал догонять своих.

— Зря отпустил, — глухо бросил Лёнька.

— А что было делать? На верёвке их вести? — Я поднялся. — Кто остался — тот сам остался. Мне такие и нужны.

Осталось десять. Я, Семён, Лёнька, близнецы, Жорка, Тимофей Ильич, сторож Никита и ещё двое приписных потише.

Десять человек, пять винтовок. Уже не толпа. Почти отделение.

Перед выходом я наконец решил вопрос с близнецами. Подозвал обоих, посмотрел, сравнил. Одинаковые до отвращения, только ссадины зеркальные.

— Так. Ты, который с левой ссадиной, будешь Первый. Ты — Второй.

— А почему он первый? — обиделся правый.

— Хорошо. Ты Первый, он Второй.

— А почему тогда я? — обиделся уже левый.

Семён поодаль издал звук, отдаленно похожий на кашель.

— Отставить, — вздохнул я. — Будете оба Лукашин. Кто первым откликнется, тот и молодец. Разберёмся в бою.

5

После полудня, пока солнце стояло высоко, мы с Семёном отошли от хутора на старую вырубку — пристрелять мою мосинку.

Я выделил десять патронов, как скупой рыцарь. Повесил на пень в ста шагах немецкую каску — подобрал у эшелона.

Первый выстрел ушёл вверх и вправо. Я знал это до того, как посмотрел на каску: приклад толкнул не туда, спуск сорвался в конце.

— Высоко, — сообщил Семён от соседнего пня.

— Спасибо, сам бы не допёр.

Спуск у неё был длинный с потягом и в самом конце ступенька, о которую палец спотыкался. Я отработал вхолостую раз двадцать, ловя эту ступеньку, пока не выучил. Потом снова патрон.

Ниже. Правее. Почти.

Между выстрелами я гонял затвор и любовался. Оружию было лет пятнадцать, за ним плохо ухаживали, в канале ствола песок скрипел на зубах у шомпола. И всё равно машинка работала: простая и безотказная. С такой воевал мой дед. Теперь, выходит, и я.

Четвёртым я в каску попал. Пятым и шестым — тоже, уже понимая куда и почему. Седьмой положил в лично назначенное яблочко по центру.

— Ну-ка. — Семён отобрал у меня винтовку, посмотрел зачем-то в ствол на свет, передёрнул затвор.

Выстрелил. Каска дзынькнула и закрутилась.

— Кучно кладёт, — вернул он мне её с уважением. — А говорили, у тебя из всей стрельбы — рогаткой по зотовскому петуху.

— Кто говорил?

— Ты и говорил. В вагоне. Полтора суток байки травил, весь вагон ржал. — Он помолчал. — А теперь вон, со ступеньки спуск снимаешь.

Стало тихо. Ветер прошёл по вырубке, качнул малинник.

— Контузия, — предложил я.

— Ага, — согласился Семён. — Она.

Он подобрал стреляные гильзы, ссыпал мне в ладонь и пошёл к хутору первым. Оставшиеся три патрона я расстрелял с колена, после переката, после десяти шагов бегом. Тело слушалось. Молодое, ловкое, с быстрыми руками. Глаза сами ловили мушку.

«Прости, Коля, — подумал я, забирая каску с пня. — Поношу твоё. Послужу за тебя. Постараюсь не осрамить».

Дырок в каске было семь.

6

Место для ночного перехода мы с Семёном пошли выбирать засветло.

Большак услышали за версту, оттуда раздавалось ровное гудение, ехали явно на восток. По карте убитого капитана дорога дальше изгибалась, и лес там подходил к ней с обеих сторон. Туда мы и направились краем сырой низины, когда впереди на просёлке тарахтнуло, чихнуло два раза и заглохло.

Мы легли.

Просёлок ответвлялся от большака и нырял к речному броду, судя по разбитым колеям. В полусотне шагов от нас посреди колеи стоял мотоцикл. Одиночный, без коляски, запылённый до цвета глины. При нём двое.

Водитель молодой в больших очках, сдвинутых на каску, уже сидел на корточках у мотора и звенел ключом. Второй был постарше и поплотнее; этот стащил с плеча карабин, прислонил его к заднему колесу и стал прохаживаться, разминая спину. Через грудь у него висела кожаная жёсткая сумка на замке. Такие просто так не возят.

У водителя карабин был закинут за спину, стволом вниз, быстро не достанешь.

— Связные, — шепнул я. — От своих отстали.

Семён не ответил. Он смотрел, как старший, погуляв, свернул с просёлка к кустам — к нашему краю — и на ходу взялся за пуговицы.

Что-то мне это напоминало. Сутки назад точно такой же немец шёл журчать на нашу опушку, а я показывал ладонь: тихо. Двадцать один человек не дышали, и я не дышал вместе с ними.

Я посчитал. До большака около километра, гул ровный. Но выстрел не гул, его явно заметят. Значит, обойдемся без стрельбы. Двое разнесены на двадцать шагов, у одного оружие за спиной, у второго — у колеса. Хватятся их не скоро: связного ждут в конце маршрута, а где он потерялся, поди знай. К утру, когда забеспокоятся всерьёз, мы будем на той стороне и далеко.

А у меня десять человек и пять винтовок.

Я показал Семёну: твой у мотоцикла. Семён кивнул и стёк в низину как вода в песок, без единого звука.

Старший встал у орешника спиной ко мне в трёх шагах. Журчало. Он, как тот, вчерашний, задрал голову и разглядывал верхушки — у них это, похоже, было уставное.

Я вышел из-за куста.

Ладонь на рот, рывок на себя, и нож под ребро снизу вверх, как учили за много лет после его рождения. Лезвие чиркнуло по кости и прошло. Он выгнулся, выдохнул мне в ладонь