Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— Сколько машин в час? По кобринской дороге.

— До сорока. Пехота, артиллерия на тяге, горючее. Дистанции на марше держат плохо, зенитного прикрытия не видел.

— Во-о-от. — Он открыл глаза. — Дёмин! Слыхал? А ты мне: «может, разъезды». Разъезды, ёж твою медь… Это фронт уехал. Мимо нас.

Он попробовал сесть. Не вышло, у него дёрнулась щека — злость была сильнее боли.

3

После ужина к навесу Горюнова собрались сержанты и Дёмин. Я подошёл следом, сел с краю на чурбак. Выгонять меня было уже неудобно — на это и был расчёт.

— Значит, так. — Горюнов лежал, говорил в потолок навеса, экономя слова. — Застава приняла бой на рассвете двадцать второго. Держались до вечера. Из шестидесяти четырёх нас пятнадцать. Отошли по приказу — связной принёс из комендатуры. Ее больше нет. — Пауза, вдох. — Вопрос один: куда идём?

— Известно куда, — начал было сержант постарше, но Горюнов повёл пальцем, и тот смолк.

— Там в крепости… Слышите?

Все послушали. С запада из-за леса глухо и мерно доносился гул артиллерии. Уже третьи сутки.

— Там наши. Полк, комендатура, знамя отряда, в конце концов. — В потолок навеса бормотал Горюнов. — Соберёмся, подойдут ещё люди и пробьёмся к крепости. Помирать — так со своими.

Пограничники молчали: командир сказал — значит, так.

— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант? — Я дождался кивка. — Пробьёмся к крепости — дальше что?

— Дальше воевать.

— Внутри кольца. Без артиллерии, без снабжения, без воды — там с водой точно беда, к реке всё простреливается. Добавим к гарнизону двадцать с мелочью штыков и один ДП. Немцу от этого ни жарко ни холодно: он крепость уже объехал и сейчас шурует по шоссе километров по сорок в сутки. Я видел. Два дня смотрел.

— Предлагаешь бросить своих?

— Предлагаю воевать там, где от нас будет толк. — Я взял прутик и начертил на земле — вот шоссе, железка, мосты. — Вот тут немцы везут снаряды, горючее, жратву. Охраны — смех, я такие колонны видел, что бери голыми руками. Каждый сожжённый бензовоз — его вставшие где-то под Минском танки. Каждый порванный провод — штаб оглох на час. Вот наша крепость, товарищ лейтенант. Вдоль дорог. А выйдем к своим — приведём не двадцать четыре рта, а обстрелянный отряд с языками и разведданными.

Стало тихо. Дёмин переложил травинку и высказался первым:

— Складно чешет. Как по писаному.

— Он всегда так, — гордо подтвердил Жорка из-за спин, будто это была его личная заслуга.

— А кто тебя, рядовой, учил про снабжение и штабы? — Горюнов повернул голову. — В школе, что ли?

— В школе, товарищ лейтенант, я учил, что Волга впадает в Каспийское море. Остальное — самообразование. Газеты читал. Про Испанию, про Халхин-Гол.

— Газеты. — Горюнов пожевал губами. — Ишь, начитанный.

— Не то слово. Мамка всегда говорила: Коля, ты у меня умный, тебе за это когда-нибудь прилетит.

— Мамка не дура, — вставил от костра Дёмин, и даже Горюнов не сдержал короткого смешка.

Молчал лейтенант долго. Смотрел в навес, прикидывал, сдвинув брови.

— На восток, — процедил он так, будто отрывал от себя с мясом. — Временно. До первой регулярной части. И запомни, Сомов: командую я. Ты — ведёшь.

— Есть. Командуете вы, веду я.

— И не дерзи.

— Есть не дерзить. Это тоже временно.

У костра заржали. Горюнов дёрнул углом рта — на большее сил не было, но и этого хватило.

4

В четыре утра меня разбудил свист: Дёмин строил молодых, и свист у него работал вместо половины команд. Моих приписников уже раскидали по отделениям, к каждому дураку приставили по умному, и лес наполнился звуками военной учёбы: сопением, треском веток и свистом, свистом, свистом.

Оружия теперь хватало на всех: пограничники отходили с заставы не пустыми, вынесли и НЗ, и цинки, и ручной пулемёт. Жорке досталась СВТ, и он ходил с ней в обнимку, как с невестой.

— Коль, а чего она такая длинная?

— Чтобы ты, Жора, из-за неё выглядывал и рос над собой.

Лёньку я отвёл к заставскому санинструктору — единственному на всех, зато настоящему. Он с одобрением отметил, как Денька демонстрирует наложение жгута.

— Кто учил?

— Вон. — Лёнька мотнул головой на меня. — Товарищ Сомов. Он санитаром был.

— Санитаром. — Санинструктор посмотрел на меня. — А узлы вяжешь не по-нашему.

— Так и войны у нас с вами разные, — ляпнул я и ушёл от греха.

Через час они уже на пару перематывали Горюнова.

У штабного навеса тем временем назревал скандал: два командира явились к старшине одновременно и с одинаковой претензией. Каждый был уверен, что ему подсунули одного и того же бойца, который бегает из отделения в отделение. Лукашины стояли тут же, честно хлопали глазами и наслаждались. Похоже, номер был отработан ещё в деревне.

— А ну, дыхнули оба! — не выдержал старшина.

Дыхнули оба. Старшина понюхал, ничего не понял и махнул рукой:

— Клеймить вас, что ли…

— Дядя Захар нас различал, — утешил левый.

— Как?

— Ну как «различал»?, — сдал брата правый. — Он нам обоим сразу уши крутил. Говорил: кто-то ж из вас точно виноват.

— Мудрый человек твой дядя Захар, — оценил я. — Беру метод на вооружение.

После занятий Дёмин нашёл меня у ручья.

— Слышь, птичник. А вот это твоё — «без вариантов». Это как понимать?

— Это значит: точно, наверняка, к бабке не ходи.

— Без ва-ри-ан-тов, — распробовал он, как леденец. — Ишь. Городское?

— Рязанское.

— Врёшь небось. — Травинка съехала набок. — Ну да ладно. Слово красивое, беру.

К обеду «без вариантов» говорила половина заставы. К вечеру Дёмин выдал молодому, завалившему переползание: «Двойка тебе, Сериков, без вариантов», и я понял, что запустил в сорок первый год лингвистическую диверсию.

А у костра тем временем лежала Альма — рядом с Семёном, позабыв о Касымове. Два молчаливых профессионала опознали друг друга с первого взгляда и теперь молчали вместе с видимым удовольствием. Касымов ревниво покосился на эту идиллию, потом на меня, и, видимо, решив, что горе надо делить на всех, подсел ко мне.

— Альма немца за километр чует, — похвастал он, глядя, как Семён чешет ей загривок.