Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— горячо, мокро — засучил ногами. Я держал. Сердце сквозь сукно и ремни толкнулось раз, другой. Потом тело обвисло и стало тяжёлым, как мешок с песком. Я опустил его в папоротник, вынул нож и вместе с руками вытер о форму покойника.

У мотоцикла разок коротко хрустнуло. Я обернулся: водитель лежал грудью на седле, а Семён уже придерживал машину, чтобы не завалилась — не за немца беспокоился, а чтоб не услышали.

Всё. От моего шага из-за куста прошло секунд двадцать.

Ветер дул поверху, большак гудел, как и прежде. Никто ничего не услышал, чисто сработали.

— Первые мои на этой войне, — отметил я вслух.

Буднично отметил, для учёта.

— А по тебе не скажешь, что первые, — отозвался Семён.

Он вытирал нож пучком травы и спокойно смотрел на меня. Вопросы он себе уже, видимо, все задал и на всё ответил «контузия».

Дальше работали молча и быстро.

Два карабина маузеровские, короткие, ухоженные до неприличия: ни пятнышка, затворы ходят, как по маслу. Подсумки — по шестьдесят патронов на ствол. Фляги, и одна с кофе — надо же. Штык-нож, фонарик со шторками, две колотушки-гранаты на поясе у старшего. В жестянке — шоколад, твёрдый, как шифер. Сухпай в ранце.

Сумку я вскрыл штыком. Внутри пакет с сургучом, пачка писем и списки с орлами и печатями. По-немецки я читал со словарём, но цифры — они и в Берлине цифры: номера частей, какие-то ведомости. Разведотдел за такую сумку наливает щедро.

— Берём всё, — решил я. — Бумаги пойдут в отчёт. Выйдем к своим — будет что на стол положить, кроме честных глаз.

Документы обоих я тоже забрал: серые книжечки с фотографиями. Тела мы снесли к броду и утопили в бочаге под обрывом, навалив на них коряг. Мотоцикл закатили туда же — он булькнул, пустил пузыри и лёг рядом с хозяевами. Кровь на колее Семён засыпал песком и затёр веткой. Я прошёлся и ничего не заметил, хотя знал, где искать.

— Место перехода меняем, — сказал я на обратном пути. — Уйдём севернее. Не потому, что найдут. А потому, что порядок такой.

— Такой порядок, — согласился Семён. Помолчал и добавил: — На лося дольше ходишь.

— Лось умнее.

На хутор мы вернулись, когда солнце легло на лес. Оба карабина я нёс на одном плече, и восемь человек таращились на них как на чудо какое-то.

— Где?.. — только и выговорил Лёнька.

— На дороге валялись. — Я снял карабины и положил на траву. — Плохо лежали.

Один ушёл Никите. Сторож взял его, повертел, открыл затвор, заглянул в ствол на свет и высказался длинно, как никогда:

— Немецкий. Ухоженный. — Подумал и закончил: — Пойдёт.

Второй я вручил Лёньке. Тот принял его на вытянутые руки, как знамя, и щёлкнул затвором только с третьей попытки — пальцы не гнулись от волнения.

— Патроны — по карманам, гранаты — мне, шоколад… — Я кинул жестянку Жорке. — Тебе. За гармонь с германца причитается.

Жорка поймал, посмотрел на жестянку, на меня. Спросил тихо, совсем не в тон:

— Коль. А их… двое было?

— Двое.

— И чего теперь?

— И теперь их двое и есть. Только уже насовсем. — Я присел к колодцу смыть с рук. — Запоминай арифметику, Жора. Вчера у эшелона было по-ихнему. Сегодня у брода — по-нашему. Вот так и будем считаться, пока не сойдётся.

Тимофей Ильич, слушавший от сарая, ничего не сказал. Только снял картуз, подержал и надел обратно — не по немцам, я так понял, а по всем сразу.

Семь стволов на десять человек. Уже не почти отделение. Уже отделение.

7

Сумерек ждали в кустах в сотне шагов от дороги. Тимофей Ильич устроился рядом со мной, стянул сапог и не спеша перемотал портянку.

— Ты, Николай, женатый?

— Не успел.

— Успеешь, дело нехитрое. — Он притопнул сапогом. — Я вон сорок лет как успел. Дочка в Пинске, зять на железной дороге. Внучка растёт.

— Большая?

— Шестой год. — Он полез было за пазуху, но карточки там не оказалось, и он просто разгладил ладонью колено. — Такая, брат… генерал. Кота ихнего построила: по команде на табуретку сигает.

— Серьёзный кот.

— Рыжий. Наглый — спасу нет. — Тимофей Ильич пошевелил бровями, вспоминая. — А как звать — забыл. Она говорила, а я забыл. Ничего. Напишу письмо — спрошу. Наладится же когда-нибудь почта.

— Наладится. Только кота, подозреваю, к тому времени Адольфом перезовут. Сейчас таких котов полстраны будет.

— Типун тебе. — Он погрозил пальцем, а глаза смеялись. — Скажешь тоже — Адольфом. Кот-то приличный.

От опушки коротко свистнул Семён: темнеет, пора.

Я вылежал у обочины полчаса, изучая движение. Оно было — колонна за колонной, на восток: грузовики, тягачи с пушками, снова грузовики, мотоциклы по обочине. Пехота в кузовах сидела без касок, в расстёгнутых мундирах, кто-то играл на губной гармошке. Ехали, как на манёвры. Ни дозоров по обочинам, ни головных походных застав — плотный, наглый, уверенный в себе поток.

Вторые сутки войны, а они уже ездят тут, как у себя в Баварии.

«Ничего, — отметил я, запоминая интервалы. — Наглость — это хорошо, борзые по заслугам всегда получают».

Между колоннами случались окна, минут по пять-семь. В такое окно и надо было проскочить: перебежками по трое, через кювет и в кусты на той стороне.

— Порядок такой, — построил я всех в тени у опушки. — Бежим по моей отмашке. Не всей кучей, тройками. На дороге не падать, не оглядываться, добежал — залёг. Кто отстал — не орать, лежать до следующего окна.

Первая тройка прошла чисто. Вторая тоже — Жорка летел так, что пятки сверкали.

Третьей тройкой шли Тимофей Ильич и близнецы.

Они уже перебежали — все трое, уже были в кустах, — когда на дороге показалась одиночная машина. Легковой вездеход, отставший от своих. Мы вжались. Он бы и проехал.

С заднего сиденья дали очередь по кустам. Не по нам — просто веером, не целясь, по обеим обочинам. Так, автомат послушать. Машина даже не притормозила. Треск стих, пыль осела.

— Все целы? — спросил я в темноту.

— Целы, — отозвался справа один близнец.

— Целы, — как эхо, второй.

Тимофей Ильич не отозвался.

Он лежал в трёх шагах от них лицом вниз, будто прилёг