Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Лакруа, оно отослало в уголовный трибунал департамента председателя, генерального прокурора и секретаря департамента Сомма.

По совпадению, достойному внимания, несколько главных вожаков демагогии в департаментах находились в Париже в момент революции 10 августа. Давно уже боровшиеся с конституционными властями, они прибыли жаловаться Собранию на мнимые преследования, жертвами которых якобы стали. Естественно, они искали покровителей и опоры среди заправил клуба на улице Сент-Оноре и деятельно участвовали в тайных сходках, подготовивших восстание. Среди них были Филибер Симон, викарий конституционного епископа Страсбурга; Антуан, мэр Меца, и Шалье, муниципальный чиновник Лиона. Дитрих выслал Симона из Страсбурга за его демагогические происки. Антуан и Шалье были отстранены генеральными советами департаментов Мозель и Рона-и-Луара за весьма тяжкие деяния, совершённые ими при исполнении обязанностей.

После 10 августа трое «гонимых патриотов» меняют поведение. Вчера просители — сегодня обвинители. Они уже не просят правосудия, они требуют мести.

Собрание, которое ни в чём не смеет отказать парижским демагогам, оказывается столь же услужливым и к департаментским.

11 августа оно возвращает Антуану его должность и распускает директорию департамента Мозель, отстранившую его.

16-го по доносу Симона оно вызывает к барьеру и отстраняет страсбургского мэра.

В тот же день Шалье, которого восхваляют Шабо и Фоше, с почётом восстанавливается в своих муниципальных должностях. Ему предстояло, как мы увидим позднее, вновь развернуть всю свою демагогическую дерзость, навлечь на Лион ужасные бедствия и стяжать страшную известность.

Министр внутренних дел Ролан спешит дополнить меры, принятые Собранием, добиваясь от временного исполнительного совета отставки не только трёх генеральных советов департаментов Мозель, Сомма и Рона-и-Луара, но и множества других директорий и советов департаментов, которые после 20 июня и даже после 10 августа проявляли конституционные настроения[37].

IX

Напомним: вечером 10 августа Национальное собрание назначило двенадцать комиссаров, которым надлежало немедленно отправиться добиваться от армий признания революции, совершённой в Париже. Понадобилось двадцать четыре часа, чтобы составить и переписать бумаги, которые они должны были везти.

Их инструкции были подготовлены чрезвычайной комиссией совместно с военным комитетом. Чтобы разноречие версий не сделало слишком явной ту ложь, которую необходимо было распространять, требовалось снабдить двенадцать комиссаров единообразным рассказом. Но, как видно, сразу не нашлось среди законодателей ни достаточно покладистой памяти, ни достаточно искусного пера, чтобы составить рассказ о событиях, которые надлежало объяснить и заставить принять. К тому же кому принадлежит право составлять бюллетень сражения, как не самим победителям? Кто лучше повстанческой Коммуны и её послушного орудия мэра Петиона мог ознакомить армии с подробностями знаменитого дня? Комиссары и обратились за этим трудным сочинением к Коммуне и мэру[38].

Когда готовый рассказ был прислан им из Ратуши и инструкции пополнены, двенадцать комиссаров выехали в ночь с 11 на 12 августа по четырём разным направлениям (Север, Северо-Восток, Рейн и Юг). Они были уполномочены временно отстранять и приказывать арестовывать всех гражданских и военных должностных лиц, даже армейских генералов, если того потребуют обстоятельства.

Из всех этих генералов самым подозрительным для победившей партии был — и не без оснований — Лафайет[39], чья главная квартира находилась в тот момент под стенами Седана. Тремя комиссарами, в чей округ входил его армейский корпус, были Керсен, Антонель и Перальди. Их миссия охватывала осмотр войск, расположенных между Мобёжем и Бичем, и им предстояло посетить поочерёдно Лафайета и Люкнера. Они поехали прямой дорогой на Седан; первой их остановкой был Суассонский лагерь, о котором столько говорили последние два месяца. Им надлежало удостовериться в численности и состоянии уже собранных волонтёров.

Пока они там задерживаются, перенесёмся в Седан и посмотрим, что там происходит. Лафайет получил первые известия о парижском восстании от одного из своих офицеров, которому вечером 10-го удалось перебраться через городскую стену столицы и который во весь опор примчался доложить ему о событиях, коих был свидетелем. Целую ночь он был единственным во всей армии, кто знал, что народ стал хозяином Тюильри, а король отрешён от власти.

Каковы были в эту ночь мысли прославленного генерала, одинаково приверженного правам нации и прерогативам короны, чей гармонический союз он, как и многие, мечтал устроить? Молча склонит ли он голову перед бурей, только что разбившей корону Людовика XVI? Должен ли он предать доверие, о котором славно засвидетельствовали семьдесят пять директорий департаментов, одобрив его поведение в июньских событиях? Может ли он отвлечься от голосования Законодательного собрания, которое 8 августа, ещё пользуясь свободой воли, отказалось выдать его якобинским обвинениям и дало ему понять, что рассчитывает на него и его армию в день уже близкого и предвиденного кризиса? Но, с другой стороны, возможно ли ему двинуть на Париж войска, прикрывающие самую угрожаемую границу, и оголить первые крепости перед наступающим врагом? Как и помышлять о каком-либо соглашении с вождями иностранной коалиции в тот самый миг, когда они спешат привести в исполнение ужасные угрозы брауншвейгского манифеста? Может ли он хоть на миг надеяться, что эти вожди, готовящиеся вторгнуться во Францию с открыто провозглашённым намерением восстановить неограниченную власть, согласятся по его просьбе остановиться и уважать границу, пока он успеет восстановить конституционный трон? Неужели ему суждено подать сигнал к гражданской войне? Но разве этот сигнал подан не теми, кто с оружием в руках ворвался в Тюильри? Из-за того, что парижская чернь захватила королевское жилище, из-за того, что она диктует свою волю национальному представительству, — следует ли позволить ей спокойно наслаждаться своим торжеством? Не является ли, напротив, его долгом — ему, генералу Конституции, — пока ещё есть время, сделать последнюю попытку вырвать Францию из смертельных объятий демагогии? Франция, истинная Франция, которая хочет порядка и свободы, разве не призывает его, разве не простирает к нему умоляющие руки?

Эти и тысячи подобных вопросов бурно сталкивались в душе Лафайета, как должны были волновать совесть всякого, кто 10 августа 1792 года держал в руках хоть малейшую частицу государственной власти.

Никогда с начала Революции гражданским и военным должностным лицам всех рангов не приходилось принимать решение в обстоятельствах более трудных и щекотливых. Из всех фаз, через которые прошла Французская революция, та, в которую она вступила 10 августа, была первой, когда законы, признанные всей нацией, оказались сломлены грубой силой. Созыв Генеральных штатов, клятва в Зале для игры в мяч, соединение сословий, взятие Бастилии, переезд королевской семьи в Париж, своего рода нравственное пленение, ставшее его следствием, принятие гражданского устройства духовенства, одобрение договора 1791 года — всё это были события огромной важности; но все они освящались согласием королевской власти, более или менее добровольным, более