Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Жирондисты не замечали, что уступают существенное, а отказывают во второстепенном. Ибо отменить кассационное обжалование значило отнять у обвиняемых самую серьёзную гарантию, предусмотренную в их пользу новым законодательством; значило наглядно опровергнуть все принципы, положенные в основу реформы наших уголовных законов; значило открыть путь самым ужасным поспешностям и самым вопиющим нарушениям закона.

Воззвание, представленное Бриссо, благородно и даже красноречиво. В нём отстаивается применение великих принципов, во имя которых совершалась Французская революция; в нём клеймятся «огненные палаты», которые некоторые люди, по-видимому, хотят заимствовать у деспотизма[22]. Но в конечном счёте, хотя фразы искусного публициста были единодушно одобрены Собранием, напечатаны, расклеены и разосланы по секциям, они не производят никакого действия. Пока парижское население равнодушно читает их, декрет, лишающий обвиняемых драгоценнейшего из прав, заносится в «Бюллетень законов» и становится первой главой кровавого кодекса, которому в течение двух лет предстоит направлять приговоры демагогического правосудия[23].

Коммуна могла бы удовлетвориться стольким самоотречением; но она исповедовала правило: ничто не получено, пока остаётся хоть что-нибудь получить. 16-го она позволяет секциям избрать новых присяжных обвинения и суда; 17-го с самого утра она посылает к барьеру Собрания депутацию, чей оратор произносит слова ещё более дерзкие, чем все, сказанные до сих пор[24].

«Как гражданин, как магистрат народа, я пришёл объявить вам, что сегодня в полночь ударит набат, забьют сбор, и весь народ поднимется во второй раз.

Как! Аристократия снова поднимает свою отвратительную голову среди вас?.. Разве начала правосудия различны для народа-государя и для тиранов?..

Присяжные обвинения и суда, которых вы декретировали, уже назначены; они готовы, но нет судей, чтобы применять закон; уголовный трибунал утратил доверие народа... Я требую, чтобы вы, не расходясь, декретировали избрание по одному гражданину от каждой секции для немедленного образования уголовного трибунала...

Я требую, чтобы дворец Тюильри стал храмом, откуда правосудие будет изрекать приговоры, должные мщению народа-государя.

Я требую, чтобы Людовик XVI и Мария-Антуанетта, столь жадные до крови, могли вволю насытиться ею, глядя, как льётся кровь их гнусных сообщников...

Вы обещали правосудие французскому народу — вы его дадите; он ждёт, и тогда он увидит в вас достойных представителей и верных истолкователей державной воли».

Такие грубости не могли остаться без протестов в самом Собрании. Даже монтаньяр Шудьё заявляет, что воззвания, составленного Бриссо, достаточно и что никакой инквизиционный трибунал учреждать не следует; Тюрио бросает слова негодования, которые история должна ему зачесть среди падений, отметивших его политическую карьеру.

«Нельзя допустить, чтобы несколько человек, не знающих истинных принципов... подменяли общую волю своей частной волей... Я требую, чтобы Законодательный корпус выказал решимость скорее умереть, чем потерпеть малейшее посягательство на закон... Я люблю свободу, я люблю революцию; но если бы для её упрочения потребовалось преступление, я предпочёл бы заколоть себя... Революция совершается не только для Франции — мы ответственны за неё перед человечеством».

Прекрасные слова, но каковы были их последствия? Увы, это были последние звуки сопротивления, которое вот-вот должно было угаснуть. И действительно, является депутация граждан, избранных накануне секциями для образования судебного и обвинительного жюри:

«Вы, по-видимому, пребываете во тьме относительно того, что происходит в Париже!.. Если через два-три часа присяжные не будут в состоянии действовать, великие беды пройдут по Парижу».

Перед этими угрозами остаток энергии, ещё, казалось, одушевлявший Собрание мгновение назад, исчезает. Эро-Сешель, у которого в кармане лежал уже готовый декрет в духе требований Коммуны, поднимается на трибуну и предлагает создать новый трибунал для преступлений, совершённых в день 10 августа, оставив наряду с ним прежние уголовные трибуналы, которые будут по-прежнему разбирать обычные преступления и проступки. Таким образом, осмеливается он говорить не краснея, не будет нанесено никакого ущерба строгости принципов и вечно священным правам свободы.

Собрание привыкло довольствоваться звонкими словами; оно не старается вникнуть в суть проекта, представленного Эро-Сешелем, и с поспешностью принимает его.

Согласно этому декрету, новый трибунал, сохранивший в истории название трибунала 17 августа, делился на два отделения и включал восемь судей, восемь заместителей, двух общественных обвинителей, семь председателей жюри, четырёх секретарей, восемь помощников секретаря и двух национальных комиссаров. Эти последние были единственными, кого должен был назначать временный исполнительный совет; все прочие должности были выборными. Однако их не решились избирать в парижских секциях, как избирали присяжных, ибо в Конституции, которой всё ещё хотели делать вид что уважают, имелось прямое постановление, что судьи не могут избираться непосредственно, а лишь избирательным корпусом, составленным из выборщиков второй степени, поскольку такой корпус считался дающим больше гарантий просвещённости и опытности, чем первичные собрания. Затруднение обошли. Декрет гласил, что для образования корпуса, которому надлежит избирать должностных лиц нового трибунала, каждая парижская секция изберёт одного выборщика большинством голосов. Таким образом, самое большее сорок восемь человек призывалось заместить тридцать семь выборных должностей нового суда; выборщики не преминули избрать самих себя или по крайней мере назначить своих ближайших друзей.

Первый революционный трибунал был создан. Это была в полном смысле слова настоящая «огненная палата», созданная для обслуживания ненависти и мщения сильных дня. Одним скачком ультрареволюционеры преодолели всё расстояние, отделяющее принципы 1789 года от приёмов какого-нибудь Людовика XI или Ришелье.

VII

Декрет 17 августа закреплял торжество Коммуны, поэтому он не мог не получить самого скорого исполнения. С одной стороны, заправилы Ратуши хотели быть уверены, что найдут в новых судьях верных и преданных выразителей всего их гнева; с другой — новые места, только что созданные, были не лишены привлекательности для алчности и честолюбия второстепенных заговорщиков, ещё не обеспеченных доходными должностями.

Собрание издало декрет 17-го утром. Не дожидаясь его правильного обнародования, а тем более законного созыва секций, друзья парижских диктаторов спешат во всех преданных им секциях приступить к избранию выборщика, которому надлежит участвовать в назначении членов нового трибунала.

Поскольку необходимое для действительности такого избрания число граждан не было указано, видимость голосования, произведённого ничтожным меньшинством, оказывается достаточной для облечения всеми полномочиями секции заранее назначенного доверенного лица. Менее чем через двенадцать часов после решения Собрания тридцать три выборщика, избранные более или менее правильным образом, собираются в Ратуше. Там, не дожидаясь коллег, которых ещё не уведомлённые секции могли бы им дать, когда уже будет поздно, они проводят ночь, производя тридцать семь отдельных голосований, каждое из которых должно заместить одну из новых должностей. 18-го, к шести часам утра, всё закончено.

В тот же день лицам, избранным в состав этого столь странно импровизированного трибунала, сообщается, чтобы