Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

они явились вступить в должности, доверенные им народной волей[25]. В пять часов вечера парижский мэр вводит их во Дворец правосудия, в большой зал Святого Людовика[26].

Восемью судьями были Ослен, Матьё, Пепен-Дегруэт, Лаво, Вилен-Добиньи, Дюбай, Коффиналь, Девьё — все заслуженные якобинцы[27].

Робеспьер был избран первым судьёй, но отказался. Трибун ни за что не хотел в этот момент покидать генеральный совет Коммуны, откуда его исключило бы принятие должности. Для его будущего влияния, оставшись в судейском кресле, он ничего не выигрывал, а терял многое. Когда несколько дней спустя его стали упрекать за этот отказ, Робеспьер объяснился сам в письме[28], которое поспешил обнародовать. «Я с самого начала революции, — писал он, — боролся с большинством этих преступников против нации; я обличал большинство из них... я не мог быть судьёй тех, чьим противником был, и должен был помнить, что если они были врагами отечества, то были также и моими!»[29] Затем он добавлял, открывая тем самым глубину своей мысли: «Исполнение этих новых обязанностей было несовместимо с обязанностями представителя Коммуны... Я остался на том посту, где был, убеждённый, что именно там я должен сейчас служить отечеству».

Вступление в должность трибунала 17 августа ознаменовалось смехотворной комедией, достойной эпохи, когда уже умели так хорошо применять искусство — с тех пор, правда, усовершенствованное — прикрывать внешностью смехотворной ответственности самый неограниченный деспотизм. Судьи, присяжные, общественные обвинители, секретари и прочие, проводив мэра и муниципалитет, остановились на пороге дворца и там, взойдя на помост, произнесли сакраментальную формулу, определённую особым постановлением Коммуны:

«Народ, я такой-то, из такой-то секции, проживающий там-то: имеешь ли ты что-либо возразить мне, прежде чем я получу право судить других?»

Как и следовало ожидать, никто не явился оспаривать гражданскую благонадёжность этих судей. Черпая новую силу в этом торжественном утверждении, они возвращаются в зал своих совещаний и спешат обратиться к Национальному собранию с просьбой издать закон, дабы расширить круг их полномочий, ускорить судопроизводство и ещё более ограничить право обвиняемых на защиту.

Собрание спешит удовлетворить их требование, и новый декрет от 19-го числа дополняет декрет 17-го.

Под предлогом, что законные сроки замедляют ход правосудия, не принося пользы обвиняемому, последнему отныне должны сообщать список свидетелей лишь за двенадцать часов вместо двадцати четырёх. Предварительный допрос у особо назначенного судьи отменялся. Требовалось лишь спросить обвиняемого, имеет ли он защитника, и дать ему такового по назначению, если не имеет. Ему оставлялось только три часа для заявления отводов присяжным. Наконец, законный трёхдневный срок между приговором и исполнением отменялся.

Трибунал 17 августа был готов действовать; оставалось лишь позаботиться об исполнении его приговоров. Коммуна и здесь упредила события: предвидя, что гильотина скоро заработает, она поспешила постановить 16 августа, что преступление должно караться там, где было совершено, и что поскольку преступления против суверенитета народа разразились в Тюильрийском дворце, приговоры нового трибунала будут приводиться в исполнение на Карусельной площади.

Пожар 10 августа уже начал расчищать место; молот разрушителей быстро довершил дело, и страшную машину удалось установить напротив опустошённого дворца.

Первой головой, которую она снесла, была голова несчастного учителя чистописания, бывшего служащего секретариата управления национальной гвардии, Коллено д'Ангремона, обвинённого в вербовке сторонников в пользу двора. Нужно было много доброй воли, чтобы превратить этого беднягу в главу заговора; но о заговорах говорили так громко — требовалось любой ценой найти заговорщиков.

Что может быть удобнее, чем прикрыть собственные козни, приписав их тем самым людям, которые только что попались в них? В истории наших революций не раз бывало, что победители вменяли побеждённым и заставляли их искупать преступления, совершённые ими одними.

Казнь несчастного Коллено д'Ангремона состоялась 21 августа, в десять часов вечера, при зловещем свете факелов; печальное открытие революционного эшафота!

VIII

Пока две власти, оставшиеся друг против друга после падения конституционного трона Людовика XVI, ежедневно и по каждому вопросу вели ожесточённую борьбу, — что происходило в остальной Франции и особенно в армиях, стоявших на крайней границе перед лицом коалиционных войск?

Весть о революции 10 августа была встречена с оцепенением во многих департаментах. Несколько генеральных советов колебались обнародовать декреты, принятые явно под давлением мятежа, поскольку они находились в прямом противоречии с теми, которые Собрание, ещё свободное, издало за несколько дней до того.

Сопротивление департаментов едва отмечено историками, писавшими до нас, потому что, кроме Седана, оно оставило мало следов, а его инициаторы после неудачи постарались уничтожить документы, которые могли бы их без пользы скомпрометировать. Однако по отдельным указаниям, рассеянным в самом «Монитёре», нетрудно заметить, что революция 10 августа не была принята во всей Франции с тем единодушием, о котором говорят некоторые писатели.

В Меце генеральный совет департамента Мозель в течение нескольких дней обсуждал вопрос, могут ли декреты, изданные 10 и 11 августа Законодательным собранием, быть обнародованы до облечения их в формы, предписанные Конституцией[30], то есть до подписания их королём, которого они отстраняли, и его министрами, которых они заменяли.

В Нанси и Руане конституционные власти выказали не меньше колебаний.

В Амьене генеральный совет департамента Сомма объявил 12 августа, что не признаёт никакого официального характера за различными актами, присланными ему от имени председателя Собрания[31].

В Страсбурге мэр Дитрих, значительная часть генерального совета коммуны и генеральный совет департамента выказали величайшее нежелание исполнять декреты Собрания[32].

Генеральный совет Верхнего Рейна выпустил воззвание такого содержания:

«Отечество в величайшей опасности; но Людовик XVI добр и справедлив, он вернёт общественное доверие. Мы будем поддерживать королевскую власть и защищать Национальное собрание и конституционного короля. Враг у наших ворот. Сохраняйте спокойствие и мужество. Сплотитесь вокруг нас»[33].

Генеральный совет департамента Эндр в воззвании от 12 августа заявил, что его глубокая скорбь не позволяет ему доискиваться истинных мотивов закона 10 августа, но что он считает необходимым осведомить округа и муниципалитеты о нынешнем состоянии правительства и о непосредственной опасности для общественного дела[34].

Законодательное собрание поняло, что нужно решительными мерами пресечь эти колебания, прежде чем они превратятся в громкие протесты. Оно вызвало к своему барьеру генерального прокурора департамента Нижней Сены, который явился с извинениями и от имени совета обещал слепое повиновение приказам национального представительства[35].

Так же оно поступило со страсбургским мэром Дитрихом[36]. Но тот, успокоив волнения, вызванные его отставкой, не счёл нужным подражать генеральному прокурору Нижней Сены и в течение нескольких месяцев уклонялся от преследований своих врагов.

Собрание приказало, чтобы генеральный прокурор-синдик и председатель директории департамента Мозель были доставлены в Париж жандармерией, от бригады к бригаде; наконец, по предложению