Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

class="p1">Декрет недвусмыслен. Но Коммуна не считает себя побеждённой. Манюэль и Петион являются к барьеру в окружении многочисленной депутации. Генеральный прокурор-синдик заявляет, что муниципальность не может ручаться за безопасность короля нигде, кроме Тампля, изолированного и окружённого высокими стенами. Петион, привыкший поддерживать всё, что говорит его друг и наперсник, подтверждает слова Манюэля, и, устав от борьбы, национальное представительство терпит унижение — ещё до конца дня отменяет то, что утром торжественно декретировало.

Новый декрет поручает охрану короля и его семьи «добродетелям граждан Парижа». Только из остатка стыдливости и чтобы не казаться исполняющим приказы Коммуны, Тампль в нём не назван; довольствуются тем, что поручают представителям муниципальности безотлагательно и под их ответственность позаботиться о помещении для королевской семьи и приказывают им принять все меры безопасности, каких могут потребовать благоразумие и государственный интерес.

Коммуна спешит отпраздновать своё торжество, расклеив по всему Парижу воззвание, которое её комиссары представили Национальному собранию, и декрет, который Собрание дало у себя вырвать.

Вечером 13 августа совершается перевод королевской семьи от Фельянов в Тампль. Для этого печального переезда служат две придворные кареты. Как и при возвращении из Варенна, Петион садится в королевскую карету; но Барнава рядом уже нет. Пятнадцать месяцев назад король был пленником ещё только нравственно; сегодня не остаётся ни сомнений, ни иллюзий. Королевский кортеж при въезде в Париж 25 июня 1791 года был встречен глубоким и скорбным молчанием; 13 августа 1792 года его сопровождают вопли и рёв обезумевшей черни.

В Тампле августейших пленников принимают с рассчитанной дерзостью муниципальные уполномоченные; их временно помещают в нескольких комнатах без мебели в малой башне, некогда служивших жильём хранителю архивов Мальтийского ордена[16].

Вечером комиссары Коммуны вновь появляются у барьера Собрания и объявляют, что они оказали Людовику XVI и его семье всё уважение, подобающее несчастью и особенно королю, и что по согласованию с ним отдали все необходимые распоряжения, дабы он был размещён прилично и удобно.

Так в официальном языке ещё сохранялись формы, которые уже не соблюдались на деле; но и Собрание, и Коммуна вскоре должны были исправиться от этих внешних уступок.

IV

Уже несколько месяцев чрезвычайной комиссии было поручено разработать закон о так называемой общей полиции, признанная цель которого состояла в том, чтобы изъять политическую полицию из рук мировых судей, подозреваемых в роялизме, и передать её муниципалитетам, казавшимся более склонными вступить на революционные пути. Докладчик Жансонне уже добился принятия нескольких статей в первые дни августа. 11-го поспешили принять остальные.

Статья I нового закона возлагала на муниципальные органы розыск преступлений против внешней и внутренней безопасности государства. Статья II призывала граждан доносить на заговорщиков и подозрительных. Статья III давала муниципальным чиновникам право удостоверяться в составе преступления и задерживать лицо обвиняемого, если к тому есть основания. В силу статьи VIII всякий представитель публичной силы и даже всякий активный гражданин мог привести в муниципалитет человека, сильно подозреваемого в преступлении против общей безопасности, под ответственность должностного лица или простого гражданина в случае злонамеренных действий или желания навредить.

Муниципалитеты, правда, были обязаны в течение двадцати четырёх часов пересылать в окружные советы документы, протоколы или допросы, обосновывающие ордера на арест граждан. Эти документы должны были передаваться округами в департаменты, а теми — в законодательный корпус. Но кто не видит, какой бесконечной медлительности на деле подвергалась пересылка зачастую объёмистых бумаг, которые, пройдя каждую ступень административной иерархии, в конце концов должны были погребаться в картонах Собрания? В действительности это означало отдать свободу, а порой и жизнь граждан на произвол слепых предубеждений и насилия частной ненависти.

Если применение такого закона было опасно повсюду, то в Париже оно могло стать лишь гибельным, ибо закон передавался в руки муниципальности, у которой не было иного права на существование, кроме дерзости, и которая уже потому должна была пользоваться и злоупотреблять всеми чрезвычайными полномочиями, оказавшимися в её распоряжении. Едва роковой закон был издан, как сами его инициаторы заметили, какой силой они только что вооружили Парижскую коммуну. Но они стали надеяться, что всё ещё можно исправить, если удастся оживить промежуточный орган, поставленный законодателем 1791 года над муниципалитетами для надзора за их действиями, то есть совет департамента. К несчастью, Собрание само сильно способствовало подрыву авторитета этого органа, когда тот, имея во главе почтенного герцога де Ларошфуко, вступил в борьбу с муниципальностью.

Чтобы придать парижскому департаменту новую силу, сочли нужным переплавить его состав в народных выборах. Надеялись таким образом смягчить последствия того нравственного урона, который был нанесён этому промежуточному органу, и опасности закона, только что столь опрометчиво принятого. Но к чему служат паллиативы такого рода?

Опыт наших семидесяти лет революций слишком часто это доказывал. Во имя общественного спасения наскоро сочиняются законы или даже конституции, наделяющие одно лицо или один орган чрезмерными полномочиями. Правда, при этом стараются обставить осуществление этих полномочий дополнительными условиями, которые, как уверяют, должны нейтрализовать все опасности; но едва закон издан, конституция принята, ловкие люди тем или иным способом устраняют эти дополнительные условия, эти пресловутые паллиативы, в действенность которых простодушные законодатели вложили всю свою веру. Остаются одни главные положения, которые и становятся отличным орудием тирании. Именно так произошло и в этом случае.

V

Для формирования нового совета департамента двухстепенные выборы отменялись. Каждая из сорока восьми парижских секций и каждый из шестнадцати сельских кантонов должны были напрямую избрать одного департаментского администратора.

Власть, перед которой пришлось бы отчитываться о ежедневно производимых массовых арестах, не могла устраивать диктаторов из Ратуши. Правда, она должна была назначаться, по крайней мере в значительной части, теми самыми секциями, которые они вдохновляли и держали в подчинении, и осуществлять над их действиями лишь призрачный надзор. Неважно! В праве, если не на деле, восстанавливался контроль, а повстанческая Коммуна намеревалась оставаться абсолютной государыней. Не колеблясь, не теряя ни мгновения, она рассылает комиссаров по сорока восьми секциям, призывая их братски приостановить выборы, которые те готовились произвести согласно новому закону. Одновременно она поручает депутации во главе с Робеспьером сообщить представителям народа, что последний изданный ими декрет не нравится спасителям отечества и что им надлежит его отозвать.

«Генеральный совет Коммуны, — говорит наглый демагог, — посылает нас к вам по предмету, касающемуся общественного спасения. После великого акта, которым народ-государь только что завоевал свою свободу, между народом и вами не может более существовать никакого посредника. Народ, вынужденный сам заботиться о своём спасении, обеспечил свою безопасность через своих уполномоченных. Поскольку