Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

надлежит развернуть самые энергичные меры для спасения государства, необходимо, чтобы те, кого он сам избрал своими магистратами, обладали всей полнотой власти, подобающей государю; если же вы создадите другую власть, которая будет господствовать над властью непосредственных уполномоченных народа или уравновешивать её, то народная сила перестанет быть единой, и в механизме вашего правительства возникнет вечный зародыш раскола, который вновь внушит врагам свободы преступные надежды. Народу придётся, дабы избавиться от этой силы, разрушающей суверенитет, ещё раз вооружиться местью!..

Когда народ спас отечество, когда вы назначили Национальный конвент, который должен вас заменить, — что вам остаётся делать, как не удовлетворить его волю? Боитесь ли вы положиться на мудрость народа, бодрствующего над спасением отечества, которое может быть спасено только им? Сохраните нам средства спасти свободу; так вы разделите славу героев, соединившихся ради счастья человечества; так, приближаясь к концу вашего поприща, вы унесёте с собой благословения свободного народа...»

При этих грозных словах трибуны рукоплещут, представители молчат. Тюрио формально требует, чтобы для восстановления согласия между национальным представительством и Парижской коммуной декрет, изданный утром, был немедленно отозван. Лакруа предлагает средний путь, который, по его словам, всё примиряет: достаточно, говорит он, чтобы Директория департамента осуществляла надзор за действиями муниципальности лишь в том, что касается государственных сборов, секвестра имущества эмигрантов, национальных имуществ и прочих предметов общего управления.

Если суть была полностью уступлена, то форма по крайней мере соблюдена, а это всё, чего хотело малодушное Собрание, без слов принимающее предложение Лакруа. Будет ли это последней жертвой, требуемой от его достоинства, убеждений, совести? Нет, ибо на этом пути тот, кто чувствует свою силу, никогда не устаёт требовать, а тот, кто признаёт свою слабость, никогда не устаёт уступать[17].

VI

Собрание, как мы видели, декретировало образование военного суда для разбора деяний, которые называли «преступлениями 10 августа». Но этот суд, очевидно, был правомочен рассматривать лишь деяния, теснейшим и прямым образом связанные с военными событиями того дня. Собрание понимало это настолько хорошо, что 13-го числа отослало в верховный суд Орлеана Барнава, Александра Ламета и бывших министров Дюпортейля[18], Дюпора-Дютертра, Бертрана де Мольвиля, Монморена и Тарбе, которых, по-видимому, уличали некоторые бумаги, найденные в секретере Людовика XVI и публично оглашённые Гойе.

Военному министру, а вернее Клавьеру, министру финансов, который в отсутствие Сервана исполнял его обязанности, было поручено заняться формированием военного суда. Но вскоре он пришёл предупредить чрезвычайную комиссию, что не может добиться от Сантерра назначения офицеров, которым надлежало составить этот суд и выбор которых был доверен главнокомандующему национальной гвардией и вооружёнными силами Парижа.

Повстанческая Коммуна, в самом деле, вовсе не желала военного суда, чьи полномочия ограничивались бы собственно военными действиями. Ей нужен был чрезвычайный трибунал, который, обладая общими полномочиями и неограниченной юрисдикцией, мог бы стать послушным орудием её мести. Так как дополнительный к декрету 11-го числа закон должен был определить все формы, которым надлежало следовать военному суду, она ждала обнародования этого второго декрета, чтобы обличить перед гневом ультрареволюционеров робость и нерешительность своей соперницы. Но вскоре она теряет терпение и утром 14-го посылает двух комиссаров требовать от Национального собрания немедленного решения: «Если декрет не будет издан, — говорят они, — наше поручение — дождаться его»[19]. Даже Гора возмущается такой наглостью. Чтобы показать, сколь далеко заходит недоброжелательство Коммуны, Эро-Сешель объявляет, что чрезвычайная комиссия просила муниципальных уполномоченных прийти и совещаться с ней о затруднениях, созданных Сантерром, но уполномоченные не сочли нужным явиться. Тем не менее Тюрио, всегда служащий органом тайных желаний Коммуны, спешит потребовать, чтобы Собрание отозвало декрет о формировании военного суда и чтобы всё, что касается придворных заговоров, судилось обычными судами. «Поскольку есть присяжные, не пользующиеся доверием нации, — добавляет он, — я требую, чтобы вы уполномочили каждую из сорока восьми секций назначить двух присяжных обвинения и двух присяжных суда»[20].

Предложения Тюрио принимаются в принципе. Собрание могло полагать, что Коммуна будет удовлетворена, ибо ей уступили упразднение военного суда ещё до его создания и избрание новых присяжных парижскими секциями. Но не тут-то было. Учреждая новых присяжных для преступлений 10 августа, то есть заставляя побеждённых этого дня судить так называемыми победителями, руководство прениями оставляли обычным судам, то есть уголовным трибуналам, учреждённым законом 29 сентября 1791 года. Эти трибуналы, естественно, обязаны были следовать формам, установленным этим законом: обвинительное жюри, судебное жюри, кассационное обжалование, право отвода, срок для вызова свидетелей и т. д. А эти уголовные трибуналы, существовавшие уже год, в числе шести в Париже, состоявшие из судей, избранных при конституционном режиме, были подозрительны ультрареволюционерам. Следовательно, нельзя было останавливаться на этом — надо было извлечь все следствия из посылок Тюрио.

Утром 15 августа Робеспьер является к барьеру Собрания во главе многочисленной депутации. Во имя общественного спокойствия и свободы он заявляет, что недостаточно покарать преступления, совершённые в день 10 августа, — необходимо распространить месть народа на всех заговорщиков.

«Самые виновные, — продолжает муниципальный трибун, — не появлялись в этот день, и по закону, который вы только что издали, наказать их было бы невозможно. Эти люди, прикрывавшиеся маской патриотизма, чтобы убить патриотизм, эти люди, говорившие языком законов, чтобы ниспровергнуть все законы, этот Лафайет, которого, быть может, и не было в Париже, но который мог там быть[21], — неужели они избегнут народной мести?..

Вы не должны давать народу законы, противные его единодушной воле. Избавьте нас от конституционных властей, которым мы не доверяем; упраздните эту двойную ступень юрисдикции, которая, создавая проволочки, обеспечивает безнаказанность. Мы требуем, чтобы виновных судили уполномоченные, взятые из каждой секции, суверенно и в последней инстанции».

Шабо тотчас превращает требования Робеспьера в предложение. По призыву этих двух людей, вполне достойных понимать и поддерживать друг друга, Собрание декретирует принцип образования народного суда, а для его осуществления поручает чрезвычайной комиссии немедленно представить доклад.

Таким образом, петиция Робеспьера и Коммуны оказывалась переданной Бриссо и его друзьям. Что они станут делать? Облекут ли они волю мятежников из Ратуши в статьи закона? Принесут ли Собранию чудовищный кодекс скорого правосудия, программу которого только что начертал трибун, уже их соперник, а вскоре их палач? Их гордость возмущается против стольких унижений. Они полагают доказать своё мужество, уступив властной Коммуне лишь половину требуемого. Два главных пункта, на которых настаивали муниципальные комиссары, — отмена кассационного обжалования и избрание новых судей для ведения прений. Чрезвычайная комиссия решает уступить в первом и воспротивиться во втором; своё согласие она закрепляет в проекте декрета, а