Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Бож<ией> Матери ХV века оказалось, что от древнего письма осталась только голова младенца-Христа и рука Бож<ией> Матери. Требовалось: в стиле незначительной сохранившейся части воссоздать всю икону. И вот я, запертый на замок в отдельной комнате, в течение двух месяцев „дописывал“ икону. Когда восстановленную таким образом икону внесли в мастерскую, то самые опытные мастера долго пытались и так и не смогли определить, где же на иконе действительно древнее письмо и где „подписано“ (дописано). Дикарёв продал икону как полностью сохранившуюся икону ХV века»[149].

Если говорить о новом опыте, которым сотрудничество с Михаилом Дикарёвым обогатило Федора Модорова, надо вспомнить, что его дочь Марианна Федоровна Модорова-Потаповаo в письме, отправленном в 2014 году неизвестному адресату в Мстёру, упоминает, что отец участвовал в декоративном оформлении одного из ярославских соборов[150]. Скорее всего, речь идет о соборе не в Ярославле, а в Борисоглебске Ярославской губернии. Точно известно, что в 1909 году иконописцы мастерской Дикарёва окончили реставрацию фресок и икон местного собора[151]. Вообще, указанное письмо – ценнейший источник сведений о жизни художника, поскольку намечает несколько совершенно неизвестных сюжетов. Один из них касается знакомства Модорова с Казимиром Малевичем[152].

Встреча произошла в 1908 году в частном училище Федора Ивановича Рербергаo, куда Модоров перешел от Анатолия Большакова, чтобы лучше подготовиться к поступлению в МУЖВЗ[153]. Это был пункт того краткосрочного плана, который вычертил себе Модоров, уже оказавшись в старой столице. «Я работая в Москве, – писал он в автобиографии, – мечтал, как бы скорей бросить ремесло богомаза»[154]. Общее мнение в среде соискателей звания художника тогда гласило, что стать таковым можно лишь в Училище живописи, ваяния и зодчества. Студия Рерберга рекламировала себя как необходимый этап подготовки для поступления. Учебные заведения даже располагались в двух шагах друг от друга[155]. Под школу Федор Рерберг снял квартиру, превратив две большие комнаты в аудитории-мастерские, третью – в канцелярию. Федор посещал вечерний класс. Помесячная плата за него составляла 15 рублей. У Рерберга Модоров провел один год. В этой «прихожей» МУЖВЗ собирались не только те, кто впервые хотел испытать себя, – сюда нередко возвращались неудачники, чтобы подготовиться к новому штурму славного училища на Мясницкой. «Были такие страстотерпцы, – писал о них Василий Николаевич Яковлевo, тоже не с первого приступа одолевший эту крепость, – которые лет по шесть, по семь держали экзамены, проваливаясь, не теряли надежды и шли на экзамены вновь, как Савонарола на костер»[156]. Казимир Малевич принадлежал к числу этих упрямцев. Он был хроническим неудачником: с 1904 года подавал заявление в МУЖВЗ четыре раза подряд и никак не мог преуспеть[157]. В школе Рерберга Малевич превратился в старожила, и так будучи одним из самых старших[158]. Хотя Федора Модорова с Казимиром Малевичем разделяли 11 лет, это не препятствовало общению: каждый по-своему интересовал другого. Различия возраста и жизненного опыта искупались общностью устремления к профессии живописца. Подобно большинству выходцев из русской глубинки, они связывали свои надежды с Петербургом или Москвой. «Без этих городов никогда никто не будет художник и пропадет в провинции…» – писал позже Малевич, вспоминая начало века[159]. В то время как он уже положил на алтарь самоопределения несколько лет, Модоров только-только испытал первые трудности на избранной дороге. Мечта об обретении школы и учителей сближала. К тому же Модоров обладал природным тактом, помогавшим ему находить общий язык с самыми разными людьми. Легко догадаться, что Федору импонировало внимание взрослого человека, художника – участника провинциальных и московских выставок. Казимира Малевича же всегда отличал непоказной демократизм поведения: он не воздвигал никаких перегородок и в дружеском кругу мог быть обаятельным. Его друг Иван Клюнo, который тоже познакомился с Малевичем на Мясницкой, отмечал его скромность. А вместе с тем Малевич, обращавший на себя внимание нетривиальным мышлением и оригинальностью работ, казался на фоне остальных «редкой птицей»[160]. Будущий автор «Черного квадрата» и сам «сканировал» окружающих. Как ни странно, в конкретных обстоятельствах времени у Малевича было даже больше стимулов проявлять интерес к юноше из Мстёры.

Федор Иванович Рерберг. 1915. РГАЛИ

Вспоминая о своем становлении, Казимир Малевич рассказывал о раннем соприкосновении с крестьянским миром, о приятии его людей, атмосферы народной культуры. Самой манящей чертой крестьянской жизни Малевичу виделась органичная связь человека с природой и искусством. Он считал, что именно этот фон его детства, с ярким, декоративным убранством украинских хат, узорочьем костюмов, песнями и танцами, развил в нем чувства к художеству[161]. Первые профессиональные живописцы, которых увидел Малевич, расписывали сельский храм, а первый художник, с которым он лично познакомился[162], потряс его картинами, идиллически трактовавшими быт крестьян[163].

Федор Модоров вполне мог заинтересовать Казимира Малевича в связи с давним впечатлением последнего о народной среде как об идеальном источнике художественности, которое отнюдь не отошло в область воспоминаний, а переживалось им заново – переезд в Москву дал повод для рефлексии. Авангард еще не начался, но внутренняя работа, приближавшая к нему, совершалась. В воспоминаниях, написанных в конце жизни по настоянию Николая Ивановича Харджиеваo, Малевич называет свои работы первых лет ХХ века импрессионистическими[164]. Как известно, он был большой путаник во всем, что касалось этапов его эволюции. Импрессионистические картины, датированные этим временем, по мнению большинства исследователей, созданы позднее. По сути, впервые «сухой берег» под ногами искусствоведов появляется лишь при рассмотрении цикла «Эскизы фресковой живописи» 1907–1908 годов. В него входят четыре произведения: «Автопортрет», «Торжество неба», «Молитва» и один эскиз без уточняющего названия. Они выполнены в смешанной масляно-темперной технике на картоне. Рождение фрескового цикла нельзя не связать с той частью воспоминаний Малевича, где говорится, что «Москва иконная опрокинула все… теории»[165]. «Через иконописное искусство, – признавался художник, – я понял эмоциональное искусство крестьян, которое любил и раньше, но не уяснил всего того смысла, который открылся после изучения икон… (курсив наш. – М. Б.) Я остался на стороне искусства крестьянского и начал писать картины в примитивном духе. Сначала в первом периоде я подражал иконописи»[166].

Николай Голощапов. Шарж на Казимира Малевича. 1909. РГАЛИ

Лев Зак. Шарж на Федора Модорова. 1909. РГАЛИ

Изучение икон – непростое дело, требующее руководства или как минимум консультаций. В упоминавшемся письме дочери Федора Модорова говорится, что ее отец «на Мясницкой познакомился с „Северинычем“ и подружился с ним» и что «„Севериныч“ учился у папы секретам иконописи»[167]. Это сообщение, важное само по себе, неожиданно актуализирует другую биографическую информацию о Малевиче, на которую прежде не обращали внимания. Со слов сестры