Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

в 1909 году держать экзамен вместе с братом, фактически поступив под его опеку. Непрерывно ухудшавшееся здоровье отца заставляло остальных членов семьи смотреть на Федора как на главного кормильца. Он принял на себя эту ответственность и с тех пор вынужден был тщательно просчитывать каждый свой жизненный шаг. В надежде зарабатывать больше Модоров перешел в художественно-иконописную и иконостасную мастерскую братьев Чириковых в Большом Покровском переулке на Таганке. При этом Федор, вероятно, воспользовался рекомендацией двоюродного брата, иконописца и реставратора Павла Ивановича Юкинаo, связанного с Чириковыми[186]. В середине 1950-х годов художник рассказывал своему биографу Ивану Гронскому, что таким образом стремился «получить хотя бы самую минимальную возможность заниматься настоящим искусством»[187]. Однако, кроме материальных соображений, чириковская «фирма» привлекала по другим основаниям: с братьями – в ту пору относительно молодыми людьми – было легче находить общий язык. Можно сказать, они были «современными, целиком принадлежащими новому веку»; мастерская их находилась на подъеме. Ведущим в родственном тандеме был Григорий Осипович[188]. Прошедший школу всех тонкостей ремесла у своего отца, выдающегося мастера иконописи, он имел огромный авторитет. Деловую хватку, оборотистость, расчетливость этот человек с внешностью бухгалтера сочетал с широчайшим кругозором в области иконографии. По замечанию Ирины Кызласовойo, «мимо него не прошел ни один выдающийся памятник древнерусской живописи, подвергшийся реставрации с начала ХХ века»[189]. Крупнейшие ученые видели в Григории Чирикове ценного партнера, «феномена»[190] среди реставраторов. «Чириковское предприятие выделялось… интеллектуальной атмосферой, где нажива и прибыль нередко отступали на второй план ради более высокой цели»[191]. Впрочем, традиционные мстёрские ухватки все равно оставались в ходу. Вот воспоминание Петра Нерадовского, служившего в Русском музее: «Известные в Москве иконописцы и торговцы, братья Чириковы, сообщили мне об очень интересной серии икон, которую они начали расчищать. Звали посмотреть, и я поехал. Мне, как всегда в таких случаях, с таинственным видом и в таинственной обстановке показывали одну за другой иконы, вынося их по одной из соседнего помещения (не предназначенного для посетителей). Меня поразила красота красок, переливающихся всеми цветами радуги на одеждах стоящих рядами святых. Расчищены были только части на трех иконах. Но этого было достаточно, чтобы видеть, какое чудесное произведение древней новгородской живописи находилось у меня перед глазами. Поразила меня назначенная владельцами сумма – двадцать тысяч рублей, потому что из ежегодного ассигнования на приобретения в тридцать тысяч рублей нельзя было потратить на эти иконы две трети. Боясь упустить чудесные памятники, я сказал Чириковым: „Оставьте иконы за музеем до завтра. Вернувшись, я выясню окончательное решение и дам вам телеграмму“. Я вернулся и рассказал, что видел в Москве. В музее денег далеко не хватало на эту покупку. Тогда я решил обратиться к Терещенко, который не раз выручал музей в подобных случаях. Он, недолго думая, согласился дать целиком нужную сумму. Я телеграфировал Чирикову. Увы! Оказалось, что весь таинственный показ новгородских икон нужен был оптовым поставщикам с одной целью: сказать П. И. Харитоненко, что Русский музей покупает и дает двадцать тысяч рублей, и, следовательно, получить с Харитоненко значительно большую сумму, за которую он и купил иконы»[192].

Федор Модоров и у Чириковых был изографом, обеспечивая рисунками 20–25 иконописцев их мастерской[193]. Новые хозяева дали ему ежемесячную прибавку к жалованью в 15 рублей[194], что соответствовало, например, сумме полугодовой оплаты обучения в МУЖВЗ. Модоров поступил к братьям Чириковым в тот момент, когда они начинали влиять на политику формирования коллекции Русского музея, сотрудничали с Археологической комиссией[195], Новгородским обществом любителей древностей. В это время их клиентами стали Илья Остроухов, Николай Лихачёв, супруги Харитоненко[196]. Отношения Григория Чирикова с ними действительно не исчерпывались только материальным интересом. Он был «своего рода „воспитатель“ крупнейших коллекционеров живописи – таким глубоким было его знание и понимание иконы»[197]. Разумеется, хозяин разнообразно влиял и на работников. Федор Модоров впитывал уроки этого очередного «класса» в первую очередь как будущий антиквар, отмечая позже, что происходившая в начале века торговля стариной была достойна книги[198].

Среди работ чириковской «фирмы», в которых Федору довелось участвовать, он выделял «сложный, но интересный заказ – роспись яичной темперой в стиле Дионисия в старообрядческой церкви… на Таганке»[199]. Имеется в виду собор Успения Пресвятой Богородицы на Апухтинке – между Таганкой и Рогожским кладбищем[200]. Заказчики ориентировали архитектора Николая Дмитриевича Поликарповаo на формы Успенского собора Кремля. Строившийся в 1906–1908 годы пятиглавый двухъярусный храм замышлялся как сокровищница духовных святынь старообрядцев. Храмоздатели по всей стране собирали для него иконы XIV–XVII веков, опираясь в этих поисках, по свидетельству Модорова, на мстёрцев[201]. Результат превзошел все ожидания. Павел Муратов резюмировал: «Это единственный в столице храм, где терпеливо подобран полный ансамбль древнего живописного и предметного украшения. Церковь у Покровской заставы полна драгоценных и прекрасных икон, сияющих своими подлинными красками на фоне старой басмы иконостаса, рядом со строго выисканной старинной утварью»[202]. К сожалению, о подробностях заказа Модоров не сообщил[203]. Зато связывал работу, где есть его лепта, с впечатлением, которое испытал Анри Матисс, осматривая собор в 1911 году. По версии Федора Александровича, именно интерьеры храма Успения стали поводом для знаменитого высказывания Матисса, заметившего, что не русским следует учиться у французов, а наоборот, французам – у русских, поскольку все тайны, над которыми бьются во Франции, в России открыли еще в XIV веке[204].

Федор Модоров всю жизнь искренне гордился тем, что принадлежал к сообществу мстёрских иконописцев. С одной стороны, он видел в них чуть ли не замкнутую касту хранителей уникального искусства, прямых наследников Андрея Рублёва, а с другой – чистосердечно почитал за славу, которую они принесли России. О собственном мастерстве он никогда не распространялся. Если что-то и признавал за собой, то это скорее относилось к области эрудиции и понимания иконы. Иконописных работ Модорова сохранилось очень мало. Самая ранняя, 1904 года, «Взбранной Воеводе» – в Русском музее. В фондах Третьяковской галереи находятся три небольшие подписные иконы: Казанской Богоматери, «Хвалите Господа с небес» и «Спас Недреманное Око». Последняя представляет собой редкий иконографический вариант, восходящий, по мнению Ирины Кызласовой, к западной традиции. В целом перед нами добротная ремесленная работа, характерная для начала ХХ века. На иконе стоит полная подпись – с именем и отчеством. Возможно, такой – «несмиренный» – способ автор выбрал, чтобы выделить свою продукцию среди икон других носителей известной мстёрской фамилии.

Федор Модоров. Хвалите Господа с небес. Начало ХХ века. Государственная Третьяковская галерея

Федор Модоров. Спас Недреманное Око. Начало ХХ века. Государственная Третьяковская галерея