Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

До поры они выглядели случайными, их значение для Модорова станет очевидно в следующие десятилетия – в действительности это были «закладки на будущее».

В Москве Федор оказался в то время, когда уже отшумели все главные события Первой русской революции: демонстрации, забастовки и бои на баррикадах. Страна, понемногу успокаиваясь, вступала в период зыбкой стабильности, атмосфера которой у петербуржца Александра Блока ассоциировалась с врубелевскими сине-лиловыми тонами. Михаил Врубель и Виктор Борисов-Мусатов были кумирами московской художественной молодежи; входил в славу «русский импрессионист» Константин Коровин; неизменно привлекал внимание Филипп Малявин, на чьих полотнах, казалось, еще горел огонь всероссийского пожара. В марте 1907 года в Москве открылась выставка «Голубая роза». Ее экспоненты обошлись без эпатажных заявлений и жестов, тем не менее живопись голуборозовцев сразу стала явлением, «действующим веществом» художественной жизни. Сила символистских «миражей» проявлялась даже в их отторжении, в спорах, которые они вызывали. Трезвомыслящий Игорь Грабарь написал в газете «Весы»: «Отдайте „дьяволов“ Мережковскому, „ангелов“ Розанову и символику – Метерлинку и не верьте, что есть „увядающее солнце“»[135]. Наверняка 17-летний Модоров сформулировал бы свое отношение менее затейливо, но суть его была бы та же: настоящий художник должен следовать зримым формам. Хотя самые первые живописные вещи Модорова неизвестны, все последующее указывает на рано сформировавшуюся убежденность молодого мстёрского иконописца в том, каким должно быть искусство. Казалось бы, юный провинциал мог легко потерять голову перед напором всего пестрого и разноречивого, что обрушила на него Москва, но, вероятно, именно мстёрская «закваска» была причиной той «ортодоксии», которая сформировала у Модорова «иммунитет» к соблазнам новизны и поиска. Дело не в провинциальном происхождении нашего героя – десятки молодых провинциалов, сверстников Модорова, нашли в колорите русской глубинки почву для новаторства. Не случайно, что практически все выходцы из владимирских иконописных сел, ставшие светскими художниками, обходились в своем творчестве без «инверсий» и придерживались «канона» и в формах нерелигиозного искусства.

Пытаясь понять, каким было мироощущение Модорова после того, как он расстался со своей малой родиной, надо помнить, что это простое перемещение в пространстве стало и фантастическим путешествием во времени, соединившим две стороны одной и той же реальности. За спиной у него осталась страна, в которой большинство жителей не могли написать собственное имя, не знали электричества и существовали укладом XVIII столетия, а художественный мир столиц, где он оказался, представлял собой «остров», сосредоточивший достижения всей мировой культуры. Из двух главных «измов» второй половины 1900-х годов – символизма и импрессионизма – первый был слишком «литературным», «головным» для Модорова, а второй – чересчур «бесформенным», чтобы заинтересовать того, кто связывал образ художника прежде всего с овладением жизнеподобной формой. Импрессионистическое настроение слегка коснется Федора Александровича через несколько лет, в годы ученичества, и будет обусловлено, с одной стороны, влиянием мастеров Союза русских художников, а с другой – ближайшим примером его педагога Николая Фешина. Главный же фактор потрясений московской художественной молодежи – коллекции западной живописи Сергея Ивановича Щукина и Михаила Абрамовича Морозова – должно быть, вовсе не затронул Модорова, поскольку стал значимым позднее, в начале следующего десятилетия, когда живописец уже оставил Москву.

Более всего Модоров ориентировался на Союз русских художников. Это объединение возникло в 1903 году как плод компромисса между петербургскими мирискусниками и рядом крупных московских живописцев. Общая платформа строилась на отторжении академизма и позднего передвижничества с одной стороны и зарождавшегося «предголуборозовского» радикализма с другой. Федора Модорова привлекали не эти эстетические тонкости, а главная содержательная тема Союза художников – тема России. «Она… роднила между собой сделанные на натуре северные пейзажи Архипова и Переплётчикова и зрелищные исторические сцены Александра Бенуа и Лансереo, археологические реконструкции старой Москвы Ап. Васнецова и картины русской провинции Кустодиева и Юонаo, фольклорные образы В. Васнецова, национально-сказочные мотивы театрально-декорационных замыслов Головина и К. Коровина и народные типы Малявина и Рябушкинаo»[136]. Почвеннический курс основывался на художественной пластике, выработанной в конце XIX века, которая встречала понимание зрителей и критиков. Кроме того, он удовлетворял общественный запрос на рефлексию над историческими судьбами страны и народа.

Проработав у Василия Гурьянова чуть более года, Модоров решил от него уйти и попросил выдать паспорт, объявив о желании поступать в МУЖВЗ. Хозяин знал, что подмастерье попусту тратит время и деньги в частной школе, не одобрял этого, да и отпускать работника, которого ценил, не хотел. Между ними произошел диалог, известный в передаче Модорова:

«– Я тебе плохого не хочу, батенька мой, и скажу прямо: не дело ты затеял. Оставайся-ка у меня.

– Не могу, Василь Павлыч. Я все обдумал.

– Всё ли?

– Всё. Выдайте документ.

Выбросив на стол паспорт, Гурьянов с сердцем сказал:

– Всё одно Репиным не будешь»[137].

Неоднократно обращаясь к этому эпизоду, Модоров неизменно юмористически прибавлял, что в своем предсказании насчет Репина Гурьянов не ошибся. Как бы то ни было, произошло важное для него «освобождение из-под гурьяновского ига», пусть и ценой лукавства. Поступление в МУЖВЗ на самом деле было только предлогом и мечтой, а настоящая причина расставания с Гурьяновым заключалась в понятном желании оказаться в более комфортной обстановке. Такую обстановку Модоров нашел у земляка и конкурента Гурьянова – Михаила Дикарёваo. Под его началом Модоров работал до второй половины 1908 года[138]. Михаил Дикарёв – выдающийся мастер[139], отличавшийся «художественным подходом в деле расчистки древней иконописи»[140], был попроще Василия Гурьянова, хотя тоже имел почетное звание поставщика двора его императорского высочества Великого князя Сергея Александровича[141]. Он не кичился так перед работниками, не тиранил их, что было важно для Федора. Кроме того, у нового хозяина «он получал 50 рублей в месяц, правда без пищи и квартиры, – за них он должен был платить»[142]. Модоров впоследствии выделял Дикарёва за уроки мастерства в изучении «стилей древнерусской живописи»[143]. К его услугам прибегали крупнейшие коллекционеры, например Илья Остроухов, с которым Модоров был знаком. В ежедневных рабочих заметках Остроухова фамилия Модорова встречается рядом с Александром Брягиным и в связи с какими-то новгородскими делами и денежными расчетами[144]. Вероятно, эти записи относятся к 1910-м годам, когда Федор в летних поездках по историческим русским городам пытался заработать на жизнь, скупая старинные иконы для последующей перепродажи. У нового хозяина Модоров снова работал бок о бок с земляками: будущими корифеями мстёрской миниатюрной живописи Николаем Клыковымo, [145], Александром Котягинымo, [146], Александром Брягиным[147]. Вспоминая о Дикарёве, Модоров писал: «Старообрядцы привозили ему редкие памятники для реставрации, и мастера в отдельной комнате „творили чудеса“»[148]. Как именно это происходило, свидетельствовал один из «кудесников», друг Федора Модорова Василий Овчинников: «При расчистке Смоленской иконы