Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

он хорошо понимал, что ответственность за семью уже фактически лежит на нем. Он должен не только обеспечивать близких, но и помогать матери поднимать братьев и сестер. Работа у Чириковых позволяла с этим справиться, а времени и сил на главное не оставляла. Между тем за московские годы тяга к живописи только окрепла. Отроческое желание превратилось даже в ощущение права на занятия искусством – Модоров решил порвать с иконописным ремеслом, с Москвой и поступать в Казанскую художественную школу (КХШ). Неудача не поколебала его веру в свои силы – напротив, стала вызовом раненому самолюбию. Бросить работу означало выйти за пределы относительного равновесия в неопределенность. Это был трудный выбор, но Федор его сделал. Решение уехать в Казань было следствием отнюдь не голой эмоции, желания «хлопнуть дверью», а появилось в результате рационального расчета, очень характерного для Модорова. В его основе лежала уверенность, что провинциальная жизнь – значительно более дешевая по сравнению с московской – будет ему по плечу. Вместе с тем известный регламент приема лучших выпускников КХШ без экзаменов в Императорскую Академию художеств давал, при должном старании, реальную перспективу получения высшего художественного образования. Кроме того, между Казанью и Мстёрой было удобное транспортное сообщение, что облегчало связь с родными[220].

Казанская художественная школа. Открытка. Начало XX в. Из архива автора

В августе 1910 года Федор и Иосиф поступили на живописное отделение Казанской художественной школы[221]. КХШ работала под эгидой Академии художеств и использовала академические стандарты в организации учебного процесса. По рисунку требовалось пройти шесть классов: натюрмортный, орнаментальный, курс частей головы и тела (гипс), головной, фигурный (одетая и полуобнаженная фигура), натурный (обнаженная фигура); по живописи – четыре: натюрмортный, портретный, фигурный, натурный. Федор Модоров вольнослушателем «был принят по рисунку в фигурный класс, а по живописи – в портретный»[222]. Статус вольнослушателя подразумевал, что Модоров будет посещать только занятия по художественным предметам, а общеобразовательные дисциплины за курс гимназии самостоятельно приготовится сдавать экстерном. Срок обучения в каждом из классов зависел от индивидуальных успехов ученика. Класс делился на две группы. В первую входили отличники, во вторую – все остальные. Отличники не держали переводных экзаменов, а переводились по текущей успеваемости. Ежемесячно устраивался просмотр ученических работ. В жюри состояли все преподаватели школы, которые оценивали представленные рисунки и живопись по пяти категориям. Первая соответствовала отличной отметке, вторая – хорошей и так далее. За устойчиво посредственные и плохие результаты отчисляли, а отличники могли рассчитывать по окончании школы на главную награду: быть принятыми в Академию художеств без экзаменов. Для выходцев из демократических слоев, откуда рекрутировалось большинство учеников КХШ, немаловажной была гарантированная перспектива получения выпускниками классного чина.

Незадолго до появления Модоровых в КХШ туда в роли преподавателей вернулись ее бывшие воспитанники – Николай Фешин и Павел Беньковo. Возможно, известие об этом стало для Федора Модорова дополнительным стимулом переехать в Казань. Педагогический дебют Фешина и Бенькова проходил в атмосфере настоящего ажиотажа среди учащихся. Они проводили жеребьевку, чтобы определить, кому из них у кого учиться. Предчувствие грядущих открытий не обмануло: новые педагоги – каждый по-своему – восхищали молодежь. Если Николай Фешин привораживал огромной силой виртуозного мастерства, которая чувствовалась даже в том, как он поправлял ученические работы, то Павел Беньков привлекал другим. В день его дебюта «Фешин уже провел первое занятие, и все потеряли голову от восхищения… Ученики бегали к студии, где должен был заниматься Беньков, заглядывали в нее. На подмостках сидел скучающий натурщик, смуглый мальчик, просто одетый, вместо фона висела какая-то синяя тряпка. Учащиеся были этим несколько разочарованы, но расселись по местам, угомонились, принялись ждать. Наконец с большим опозданием… быстро вошел молодой человек… совершенно лысый, с очень простым, даже неинтересным лицом. Энергично, как-то целеустремленно подошел к натуре и, не обращая внимания на класс, пересадил мальчика-натурщика, сделал волнистую драпировку, что-то быстро изменил в его одежде, дал в руки палку, сам подошел к окну, отдернул одну занавеску, задернул другую… изменив освещение, и тогда обратился к классу: „Ну, как, друзья, нравится?..“ А ученики сидели с открытыми ртами: у них на глазах произошло чудо – из неинтересного натурщика получился… юноша неаполитанского типа, и уже не грязная тряпка, а чудесная голубизна неба и моря виделись в этом фоне. По-другому выглядел и П. П. Беньков… вдохновенный мастер, энергичный, знающий и любящий красоту…»[223]

К тридцати годам Павел Беньков прошел школу Дмитрия Кардовскогоo в Академии художеств, там же усвоил уроки Ильи Репина; учился в Париже у Родольфа Жюлианаo, много путешествовал по Италии и Испании; пережил увлечение импрессионизмом. Это был человек уже опытный, с широким кругозором, большой самоотдачей в работе и взыскательностью к себе. Требовательность к ученикам он сочетал с большим тактом и терпением, предостерегая их от упоения первыми успехами, самоуспокоенности и полагая мерилом всему суд времени. Федору педагог портретного класса Павел Петрович запомнился «задорным, очень остроумным и требовательным»[224]. Опубликованный фрагмент его воспоминаний о мастере относится к началу 1960-х годов, когда Федор Александрович возглавлял Суриковский институт. Модоров рассказывал о Бенькове сквозь призму собственного преподавательского опыта, отмечая запомнившиеся приемы: «Кисть он не брал, у него в руке всегда была спичка, он курил и спичкой показывал, как нужно строить глаза, показывал особенности глаза»[225]. «Павел Петрович, – говорил Федор Модоров, – был исключительным товарищем. Студенты любили его, каждый старался сделать так, чтобы П. П. Беньков остановился возле него, посмотрел его эскиз и побеседовал с ним. Особенно он был внимателен к студентам, когда они возвращались на учебу осенью, после летних каникул, и привозили этюды. Терпение у него было исключительное»[226].

П. П. Беньков (крайний слева) с классом в Казанской художественной школе. 24 мая 1911 г. Федор Модоров в том же ряду четвертый слева. Из архива М. Ю. Лещинской

Павла Бенькова и Николая Фешина как живописцев объединяла поглощенность стихией цвета. Это и стало центром их общей педагогической программы. В отличие от Бенькова, Фешин не столько объяснял, сколько показывал. Такую его особенность, в частности, отмечал Александр Соловьёвo, с которым у Модорова было потом немало общих жизненных перекрестков. «…Он почти молча писал и рисовал с нами, поправлял рисунки, иногда перевертывал лист и заново ставил фигуру. Мы подражали его приемам, – вспоминал Александр Соловьёв, – но, не имея знаний, их обосновывающих, нам приходилось удовлетворяться случайными успехами»[227]. Делясь с учениками впечатлениями об Академии художеств, Николай Фешин, кроме Ильи Репина, выделял Павла Чистяковаo и Дмитрия Кардовского, отдавая должное их системе обучения академическому рисунку как базовому умению любого профессионала. Будучи виртуозным рисовальщиком, Фешин сильно отставал и от Чистякова, и от Кардовского как