Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

том, что Богу известно о любой индивидуальной душе, то — поскольку эта душа содержит «знаки и следы» всего, что является или станет истинным в отношении нее, вкупе со следами всего остального, что когда-либо происходило во Вселенной, — Бог, лишь взирая на эту единственную индивидуальную душу, сможет прочесть абсолютно все, что можно сказать о Вселенной во всей ее полноте и на протяжении всей ее истории.

Опираясь на изложенные принципы и это учение, Лейбниц делает вывод, что никакие две субстанции не могут быть совершенно неразличимыми и в то же время раздельными (здесь проявляет себя принцип тождества неразличимых); что субстанции неделимы и вечно обособлены в своем бытии; и что каждая субстанция представляет собой замкнутый в себе мир и «отражает» все другие субстанции со своей собственной уникальной точки зрения. Соответственно, она является разумной по своей природе сущностью, «простой» в логическом смысле (то есть «несоставной»), и самой фундаментальной основой бытия. Эти простые субстанции и есть монады.

Монады не находятся в пространстве; среди свойств, которые уникальным образом отличают каждую из них от всех остальных, нет пространственного положения. Свойства, индивидуализирующие их, — это «восприятия» (перцепции), ментальные состояния, включая восприятие каждой монадой всех остальных. Это неосознанные восприятия; только «разумные души» обладают сознательным восприятием, которое Лейбниц называет «апперцепцией». Монады могут возникать или прекращать свое существование только в результате прямого акта сотворения или уничтожения Богом. И именно из монад состоит абсолютно всё, а значит, они являются составными частями тел; так что даже кусок камня состоит из монад, причем из бесконечного их множества. Ответ на вопрос о том, как непространственные сущности могут образовывать пространственные или кажущиеся пространственными объекты, зависит от характера их взаимного восприятия; это не самый ясный аспект учения Лейбница, но если это действительно форма идеализма, в которой пространственный материальный мир выступает проекцией ментальной деятельности и взаимоотношений монад, то такое объяснение могло бы избежать очевидного возражения. В своих «Началах природы и благодати» Лейбниц утверждал, что всё в природе «полно жизни», подразумевая под этим, что всё состоит из монад.

На этом этапе возникает сложность: по-видимому, со временем Лейбниц пришел к мысли, что монады содержат внутри себя другие монады, то есть каждая из них на самом деле состоит из бесконечного множества монад; если так, то это противоречит представлению о том, что каждая из них является простой субстанцией и предельной составляющей бытийного порядка. Его объяснение того, как феноменальный мир — мир, являющийся нам в ощущениях, — складывается из сущностей, соответствующих его сложной метафизической картине субстанций, в различных рукописях и письмах, где он излагал свои взгляды, выглядит запутанным и полным противоречий. Наиболее ясная его версия представлена в сравнительно раннем «Рассуждении о метафизике», где Вселенная и все ее части рассматриваются как непрерывная «эманация» Бога, который в своем всеведении способен видеть любой ракурс и аспект того, как может являть себя Вселенная. Таким образом, монады как эманации Божества выступают своего рода частными воплощениями этих перспектив, каждая из которых предлагает свой собственный уникальный взгляд на всё остальное.

Версии традиционных доказательств существования Бога у Лейбница несут на себе явный отпечаток его собственной мысли. Он принимает онтологический аргумент, заявляя не только то, что понятие совершенного существа с необходимостью должно быть понятием существа реально существующего, но и то, что, поскольку это существо совершенно, оно не может содержать в себе ничего отрицательного, что вступало бы в противоречие с любым из его совершенств. Он использует «принцип достаточного основания», чтобы показать, что случайные вещи не могут иметь под собой основания, которое само было бы случайным, ведь тогда оно было бы недостаточным для их бытия; а значит, они могут существовать лишь потому, что есть необходимое существо, служащее достаточным основанием для их существования, — и этим существом является Бог.

Из этой детерминистской картины Вселенной, где Бог знает наперед абсолютно всё, трудно понять, каким образом Лейбниц мог допускать наличие у человека свободной воли. А если ее нет, то где здесь место для понятий греха и морального долга? И все же он и сам хочет, и остро нуждается в том, чтобы люди обладали свободой воли, поскольку без этого допущения было бы невозможно оправдать то, как Бог устроил этот мир, и особенно присутствие в нем зла и страданий. Чтобы очевидное зло в мире служило благу, по крайней мере часть объяснения должна сводиться к тому, что оно духовно формирует людей, которые могут заслужить свое место в блаженстве тем, как они на это зло реагируют.

Попытка Лейбница выкроить место для свободы воли не отличается ни ясностью, ни — в том виде, в каком она представлена, — убедительностью. Он заявляет, что люди не знают будущего, а это во всех практических отношениях — и, возможно, даже логически — равноценно свободе. Подобная ограниченность человеческих способностей простирается, конечно, и дальше, ведь мы не можем знать даже малой доли предикатов, относящихся к чему бы то ни было в настоящем или прошлом. Таким образом, подразумевает философ, неведение фактически приравнивается к свободе.

Он пробует зайти с другой стороны, утверждая, что разумные существа не связаны «подчиненными» законами Вселенной — теми самыми, которые мы описываем, рассуждая о работе физического мира в том виде, в каком он нам является, — и что поэтому они могут действовать «словно посредством частного чуда». Этот шаг не совсем лишен оснований в контексте его взглядов, ведь если всё есть эманация божества — а именно так, другими словами и с других позиций, считал Беркли, да и вообще значительная часть теологии, — тогда можно было бы утверждать, что великое чудо божества передается или делегируется в микроскопических дозах некоторым из его эманаций. Впрочем, это с новой силой возвращает проблему, с которой сталкиваются все защитники теистических воззрений: превращение божества в конечного виновника зла.

Наследие Лейбница было столь обширным, его гений — столь многогранным, а философские взгляды — столь незавершенными и находящимися в постоянном развитии, что дать им емкую и четкую характеристику крайне трудно. По детальности и технической сложности своих работ он напоминает аналитических философов двадцатого века; однако, в отличие от них, он стремился выстроить из этих технических деталей целую систему, и ему потребовалось бы больше времени, чтобы проверить, можно ли свести их воедино без противоречий.

ЮМ (1711–1776)

Давид Юм писал о себе в автобиографической заметке, которую сам охарактеризовал как «надгробную речь», следующее: «Я был человеком мягкого нрава, умеющим владеть собой, открытого, общительного и веселого склада, способным к привязанности,