Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

тогда, когда наличествующее впечатление, связанное с x или породившее x, передает часть своей силы и живости идее x.

Чем сильнее идеи связываются друг с другом, тем прочнее наш разум привыкает переходить от одной к другой. Это объясняет нашу веру в существование необходимой связи между причинами и их следствиями; мы думаем, что причина «заставляет» следствие произойти, но если мы попытаемся отыскать порождающее впечатление для идеи «причинной необходимости», мы не обнаружим его в самом сопряжении события-причины и события-следствия. Вместо этого мы находим его в привычке, которую мы выработали, переходя от идеи причины к идее следствия. Мы испытываем внутреннее стремление перейти от идеи причины к идее следствия и проецируем это ощущаемое принуждение на мир. Следовательно, именно то, как устроен наш разум, заставляет нас мыслить о причинности подобным образом. Это применимо и к нашей вере в то, что существует мир, независимый от нашего опыта: мы просто не можем не верить в это. И это же относится к нашей вере в надежность индуктивного вывода, которая в значительной степени опирается на убеждение, что будущее будет похоже на прошлое. Мы просто так устроены, чтобы мыслить подобным образом. Для этих положений нет философских доказательств; мы не можем обосновать их с помощью разума.

В полном согласии с этим взглядом находится и вклад Юма в начатый Локком спор о «я» и тождестве личности: Юм утверждает, что идея «я» — не более чем удобная условность; на самом деле нет никакой подобной сущности, помимо самого слова, которым мы обозначаем то, что воображаем единым и неизменным началом. Его довод состоит в том, что не существует никакого порождающего впечатления, которое можно было бы обнаружить, «вглядываясь в себя» в поисках этого «я»; все, что удается обнаружить при самонаблюдении, — это пучок впечатлений и идей, случайно совпавших в данный момент времени и непрерывно меняющихся. Мы воспринимаем эти изменчивые пучки как некое постоянное «я», потому что ассоциации между составляющими их идеями заставляют нас интерпретировать их именно так — точно так же, как устройство нашего разума безальтернативно заставляет нас верить во внешний мир и причинность. Теории веры и привычек ума Юма, опирающиеся на теорию ассоциации идей, дают здесь тот же результат, что и в случае с остальными темами.

Юм пришел к выводу, что как только мы поймем, как функционирует наш разум и как это решает традиционные гносеологические, метафизические и этические вопросы философии, мы согласимся с ним в одном важном пункте. Он заключается в том, что наш разум занят двумя основными видами деятельности: сравнением идей и выведением фактов. Отношения между идеями постигаются либо интуитивно (как когда мы видим, что 1 + 1 = 2), либо путем «демонстрации» (как при математическом доказательстве). Таким образом, вопросы, касающиеся «отношений между идеями», ограничиваются главным образом областями математики и логики. «Факты» же обнаруживаются путем эмпирического наблюдения и причинно-следственных рассуждений и относятся к тому, каково положение дел в мире. Это различие между «отношениями идей» и «фактами» привело Юма к знаменитому замечанию: «Когда мы, убежденные в этих принципах, пробегаем наши библиотеки, какое опустошение мы должны произвести! Если мы возьмем в руки какой-нибудь том — например, по богословию или школьной метафизике, — то спросим: Содержит ли он какое-нибудь абстрактное рассуждение о количестве или числе? Нет. Содержит ли он какое-нибудь основанное на опыте рассуждение о фактах и существовании? Нет. Так предайте же его пламени, ибо он не может содержать ничего, кроме софистики и заблуждений!» Этот взгляд оказал мощное влияние на позитивистов и в целом на аналитическую философию в двадцатом веке.

•   •   •

Из утверждения о том, что не существует философских доказательств наших фундаментальных верований в причинность и независимое существование мира, вытекает, что это применимо и к моральным суждениям. Здесь вывод Юма заключается в том, что во внешнем мире нет никаких объективных моральных фактов, которые мы могли бы воспринимать и на которые могли бы реагировать; вместо этого мы проецируем на мир свои чувства. Такого рода воззрение известно как субъективизм или, в его версии восемнадцатого века, «сентиментализм». Оно утверждает, что то, что мы считаем хорошим и плохим, — это, соответственно, то, что мы одобряем, и то, что вызывает у нас неприязнь.

Моральная теория Юма занимает определенное место в дискуссии об основаниях нравственности, которая, как отмечалось, возникла в результате ослабления религиозного контроля над моральным мышлением. В отсутствие какого-либо обоснования морали в виде гипотетических повелений божества Томас Гоббс, а на схожих основаниях и Бернард Мандевиль (в своей «Басне о пчелах», 1714), утверждали, что действиями людей управляет личный интерес и что достойное поведение зиждется на расчете личной выгоды, которую оно может принести (и, соответственно, на избегании вреда для себя, который может повлечь за собой дурное поведение). На это существовало два ответа. Первый — «рационалистический» взгляд, в то время часто связываемый с религией, согласно которому разум указывает нам, как мы должны поступать. Второй заключался в том, что истоки морали лежат в человеческих чувствах благожелательности и симпатии; это и есть сентиментализм — позиция, которую принял Юм.

Главное возражение Юма против рационалистической морали заключается в том, что наличие разумного основания само по себе недостаточно для побуждения к действию. На это способна только эмоция. У меня есть причина выучить другой язык, но если у меня нет желания или потребности сделать это, я этого не сделаю. Функция разума состоит не в том, чтобы побуждать, а в том, чтобы направлять, когда побуждение уже произошло; он может подсказать мне, как достичь цели, как только у меня появится мотивация ее достичь. «Разум есть и должен быть лишь рабом аффектов и никогда не может претендовать на какую-либо другую роль, кроме как служить им и повиноваться им», — писал Юм. Вопрос, который в связи с этим необходимо задать, заключается в том, «достигаем ли мы познания [моральных принципов] путем цепи рассуждений и индукции или же посредством непосредственного чувства и более тонкого внутреннего ощущения; должны ли они, подобно всякому здравому суждению об истине и лжи, быть одинаковыми для каждого разумного мыслящего существа, или же они, подобно восприятию красоты и уродства, целиком основаны на устройстве человеческого рода».

Юм соглашался с мнением, что люди обладают врожденным моральным чувством, которое определяет, что считается хорошим и плохим. Двумя сторонниками такого взгляда были третий граф Шефтсбери и Фрэнсис Хатчесон, которых Юм цитирует в своем «Исследовании», говоря о последнем, что «он с помощью самых убедительных аргументов доказал нам, что