Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

концов она привыкла. Был семестр, когда она попала под атаку за преподавание Эмерсона и Уитмена. Пара студентов сделала презентацию о расистских взглядах обоих писателей, о комментариях в стиле выбраковщиков скота, которые делали эти писатели в адрес менее известных коллег. Более широкая группа настоятельно попросила заменить грядущие чтения обоих авторов другими, менее спорными. Ей не хотелось так далеко заходить, объясняла она, что о расистских взглядах Уитмена знает, что Авраам Линкольн тоже был расистом. Применять сегодняшние стандарты к прошлому следует осторожно. Даже самые прогрессивные белые аболиционисты того времени имели по расовому вопросу мнения, сегодня безоговорочно расистские. Когда Мэри отказалась исключить этих писателей из учебного плана, четверо ее студентов покинули ее класс в знак протеста.

Я помню, как мы сидели у нее в офисе после этого скандала насчет Марка Твена, я слушал ее жалобы о нетерпимости студентов к трудным идеям.

– Это все больше и больше похоже на прикрытие собственной лени, – сказала она.

У нее стало больше седых волос, прибавилось несколько фунтов веса, но даже удрученная она все равно выглядела как ангел на фреске эпохи Возрождения.

– Они идут в этот класс, потому что хотят быть писателями, но читать они не хотят. Вместо освоения они хлещут тебя по лицу своей моральной риторикой – дескать, неправильно их заставлять делать то, чего они делать не хотят. И не надо про оценки. Если не поставишь такому студенту оценку, которой он, по его мнению, заслуживает, он тут же на тебя рапорт напишет. – Она помолчала и сказала: – А самое худшее? Я не могу им дать лучшее, что у меня есть. Они даже не знают, интересно ли им, потому что не хотят знать, из чего они сделаны. Я вспоминаю что-то, что мы делали вместе. Работа мечты? Предложить что-то подобное сейчас – это карьерное самоубийство. И это настолько расхолаживает, что я начинаю думать, не надо ли мне заняться чем-нибудь совсем другим.

Однако через четыре года ее фрустрация уступила место сочувствию. Почти все ее студенты, признавала она теперь, страдают какой-то вполне реальной формой тревожности или депрессии, а то и той, и другой. Они никому не доверяют и все ждут, что все и каждый постараются ими воспользоваться. Насколько понимала Мэри, они не были неправы. Отличный пример – университет: обучение подорожало на четыре процента по сравнению с предыдущим годом. Инфляция была ниже двух процентов. Откуда такая разница? Потому что колледж набрал долгов, чтобы построить новый спортзал и обновить клуб преподавателей. Улучшенные возможности привлекли преподавателей и студентов получше, оправдывая повышение платы: больше денег – значит, у колледжа есть повод делать больше долгов. Этот порочный круг захватил и студентов: стоимость жизни в кампусе перевалила за семьдесят тысяч долларов. Ее студенты имели больше долгов, чем, полагала она, многие из них смогут выплатить. Понятно было, что теперь они больше не хотят работать на свое образование. Они платят больше, чем большинство американцев зарабатывает за год, – мало этого? Из института педагогической деятельности колледж превратился в организацию клиентского сервиса, а чего хочет клиент колледжа – так это то, что обещают в заманчивых объявлениях: физический комфорт, моральная поддержка, непрестанное одобрение. Многие в глубине души знают, что это разводка, считала Мэри, знают, что они – только цель, знают, что нельзя доверять миру, который сейчас превратился в базарную площадь – но если нет доверия к миру, то нет и основы, чтобы верить в себя. Ее студенты очень много времени проводят в классе (когда не зависают в телефоне), задумываясь, что такое «реальное», если к нему тяжело прийти в дискуссии о чем-нибудь существенном. Банальности и порнография – вот что управляет их жизнью. Согласно ее мнению, по большей части ее работа состояла в обучении их основам познания: как узнать, на что стоит обратить внимание, как выдержать скуку, как отличить риторику от реальности, а дискомфорт – от защитной реакции.

Все это всплыло в разговоре, который состоялся у нас на ее шестиакровом участке в двадцати минутах от кампуса, где я появился в не по сезону теплое утро в марте 2019-го и нашел ее за работой в огороде. Работа в саду для нее как медитация, сказала она, и мы пошли к дому – еще один объект, которому она уделяла внимание каждый день.

– И наконец избавилась от смартфона. Теперь только кнопочный.

– Но на нем тяжело сообщения набирать, нет?

– Малая цена за мой мозг, – ответила она, придерживая дверь в прихожую, заставленную садовыми инструментами. В кухне, наливая чайник, она поделилась последними новостями от мусульманского студенческого союза. Я уже знал, что ее навещали некоторые студенты, знал, что она выяснила: никто из них почти ничего не знал обо мне или моей работе – кроме того, что им сказал родственник того молодого ученика порнографа. Еще я знал, что Мэри посоветовала им прочесть что-нибудь из моих писаний, и если у них после этого останутся вопросы, написать письмо, которое она обязуется мне доставить и на которое я соглашусь ответить публично. Новым было то, что это письмо до сих пор не готово, потому что случилось нечто иное: ночью по всему кампусу появились постеры, изображающие меня на фоне горящих башен. Мэри считала, что идею они взяли с аналогичного постера с изображением конгрессвумэн Ильхан Омар, избранной недавно в Западной Вирджинии. Мэри выдвинула кухонный ящик, вытащила помятое цветное изображение восемь на десять дюймов и положила его между нами на столе. Она была права: это было примерно то же самое изображение, что и на постере с Омар: моя фотография в сидячем положении, неуклюже наложенная на изображение горящих башен. И внизу подпись: «9/11. Горжусь».

Я не мог скрыть изумления.

– И сколько же их появилось в кампусе?

– Точно мы не знаем, но ребята из мусульманского союза студентов нашли примерно дюжину и все их сняли. Теперь они все перешли на твою сторону.

– Господи Иисусе!

– Я сегодня утром говорила с деканом. Нам приставили охрану на сегодня и на завтра утром для нашего семинара.

– Сомневаюсь, что это необходимо.

– Может быть, и нет, но я не хочу рисковать.

* * *

В тот же день я присутствовал на семинаре Мэри для старшекурсников, а за дверью аудитории стояли на посту два сотрудника охраны. В аудитории с десяток студентов Мэри вели дискуссию о заданном на неделю чтении: «Демократические перспективы» Уитмена. Все начинали с портрета нации, нарисованного поэтом сто пятьдесят лет назад: страна бесконечной энергии, предприимчивости и широты как природной, так и человеческой, но схваченная петлей материализма, из которой, кажется, ей не вырваться. Уитмен тогда беспокоился, что поглощенность Америки процессом зарабатывания денег приведет к провалу ее исторической миссии. Насчет предлагаемых им средств такого согласия среди студентов не было. Большинство считало Уитмена наивным в той вере, что будущие американские поэты и писатели могут вдохновить нацию идеями поблагороднее денег, чем-то более высоким, что поощрит нас всех применить наши материальные излишки для более достойных целей. Некоторые студенты не считали это панацеей: для них жребий был определен, расчетливый индивидуализм – это наш национальный характер, мы никогда его не преодолеем. Для других необходимую «большую идею» представлял собой грозящий климатический кризис. В системе произойдут перемены, потому что не могут не произойти. И только Мэри