Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

гордиев узел обязательств, неоплаченных счетов и ссуд – платежи по второй закладной, которую он взял на наш дом, были просрочены уже три месяца, и процесс обращения взыскания уже был на стадии предварительных слушаний, – банковские счета были пусты, и даже его индивидуальный пенсионный счет, – все пошло на финансирование его привычки играть, обогатившей местное казино почти на два миллиона. Теперь, глядя назад, можно было ясно увидеть разруху, в которую довольно давно впала его жизнь, и я злился на себя, что не заметил вовремя этих проблем, когда можно было еще что-то сделать.

Не буду утомлять вас подробностями, как в конце концов удалось распутать юридические и финансовые проблемы, но тот факт, что его юристы в Америке получили все необходимые полномочия до его отъезда, показывает мне: как бы он ни протестовал, утверждая обратное, но он какое-то время думал о бегстве. Процесс избавления от их с матерью вещей – он не хотел сохранять ничего, кроме семейных фотографий, – начался на уикенд, в день дурака первого апреля 2018 года. Ко второй неделе мая дом, где я вырос, был продан и перекрашен новым ярким оттенком серого. Что до ситуации отца, его социальное пособие вполне могло обеспечить ему надежное, пусть и скромное, существование на шестнадцати акрах манговых рощ в Бахавалпуре. Конечно, я по нему скучал. И он говорил тоже, что скучает по мне. Но по нашим беседам в скайпе и по телефону я видел, что он теперь живет так хорошо, как уже много лет не жил. Он и близко столько не пил, хотя найти выпивку, когда хочется, было не так сложно, как он опасался, сообщил он радостно. «Лучше, чем программа двенадцати шагов”, – пошутил он на фоне призыва муэдзина из деревенской мечети. Да, пакистанская родина, которую он ненавидел всю свою американскую жизнь – по крайней мере, такое впечатление он у нас создал, – снова стала его родной землей. И это его нисколечко не беспокоило.

Он уже год пробыл в Пакистане, когда я наконец сознался, что почти закончил книгу, в которой все это описал – что случилось с ним, с матерью и со мной в наших американских странствиях. И был удивлен, как равнодушно он это принял. Не было просьб обойтись с ним справедливо, не было настоятельных уговоров описывать мою американскую родину всесторонне и беспристрастно. Вместо того он добавил кое-что о своем личном опыте и предположил, что я, быть может, не захочу это оставить за кадром: сейчас, когда он думает об этой стране, об Америке, ему трудно поверить, что он провел там такую огромную часть своей жизни. Как бы ни хотел он всегда думать о себе как об американце, правда в том, что он всего лишь стремился им стать. Оглядываясь, сказал он, он понимает, что почти все это время играл роль – роль, которую сам принимал всерьез. В этом не было ничего плохого, но он просто устал ее играть.

– У меня была там хорошая жизнь, много хороших лет. Я благодарен Америке – она мне дала тебя! Но я рад, что вернулся в Пакистан, бета. Я рад быть дома.

Кода: Свобода слова

«Когда кончатся театральность, развлекательность, маркетинг жизни, окажется, что живем мы не в стране, а в консорциуме отраслей промышленности, абсолютно нам непонятных, – за исключением того, что мы видим словно сквозь темное стекло».

Тони Моррисон

Неприятности в кампусе начались еще до того, как я туда приехал: у кого-то в союзе мусульманских студентов колледжа был родственник, у которого, как он это называл, была со мной стычка. Я хорошо помнил этот эпизод: на перекуре во время дневного семинара, когда я работал в общественном колледже в Южной Калифорнии, один молодой пакистано-американец поделился со мной своими недавними вылазками в онлайновый активизм. Он и его сподвижники с помощью «Реддита» собрали средства на съемку порносцены, где пакистано-американец с огромным хозяйством, – сыгранный студентом, которого можно было так назвать, – картинно занимается сексом с потрясной белой блондинкой. (Единомышленники собрали достаточно, чтобы нанять профессиональную порнозвезду). Это видео было с их стороны контратакой против группы, организовавшей на «Форчане» травлю выходцев из Южной Азии, дразня их малым размером полового члена. Ролик имел огромный успех, стал вирусным, а возникшая лавина возмущенных тредов, – как объяснил мне этот молодой человек не только без малейшего намека на иронию, но с абсолютно нескрываемым ожиданием, что мне все это покажется замечательным, – «коренным образом изменила жизнь». И у меня возникло более чем обоснованное сомнение, что он может не слишком хорошо принять мой вопрос: почему его волнует, как кто бы то ни было оценит размер его пениса?

Указанный молодой человек после перерыва в аудиторию не вернулся, а через несколько дней, продираясь через треды «Форчана», окружающие его видео, я случайно набрел на тред, где он описал наш разговор, и в описании назвал меня «самодовольным мудаком, который, видимо, думает, что писать истории про мусульман, бьющих белых женщин вместо того, чтобы трахнуть их как следует, – это оригинально». Далее он выразил надежду, что при моей следующей поездке в Пакистан кто-нибудь наконец выдаст мне то, что я заслуживаю, а именно «пулю в лоб». Тред заканчивался тремя эмодзи «слезы радости» и полудюжиной восклицательных знаков. У меня сердце заколотилось быстрее, когда я это прочел, но не потому что я встревожился. Не в первый раз я встречал подобные чувства по отношению к себе в сети. И вряд ли в последний.

У начинающего порнографа был родственник, учившийся в колледже свободных искусств в Айове, где теперь преподавала Мэри Морони – через несколько лет после моего выпуска оставив мою альма-матер ради должности, которая дала и ей, и ее партнерше перспективы бессрочного контракта. Я дважды навещал ее там среди кукурузных полей – один раз мы просто поужинали, когда я проезжал мимо, и однажды я читал там лекцию по ее приглашению. Она снова пригласила меня в кампус – на этот раз провести день на ее весеннем студенческом семинаре. Когда я согласился, она связалась с факультетом религиоведения, с одной студенческой театральной группой и с союзом студентов-мусульман. Через два дня студент – президент этого союза написал ей мейл с объяснением, что мусульманские студенты в кампусе считают мои произведения оскорбительными и унизительными, и в той степени, в которой это касается их организации, мое присутствие в кампусе будет рассматриваться как «опасное». Письмо содержало предложение отменить приглашение и заканчивалось угрозами протестов на всех мероприятиях, связанных со мной, если она этого не сделает.

За четыре года, прошедшие с нашей последней встречи, отношение Мэри к преподаванию изменилось. Когда-то она говорила о своих студентах с досадой, для меня неожиданной. Она только что закончила семестр, обернувшийся для нее неприятностями из-за курса по социальным вопросам американского романа девятнадцатого века, когда впервые за всю ее преподавательскую деятельность группа студентов отказалась выполнять задание. Возражая против присутствия в учебном плане автора «Приключений Гекльберри Финна», они отказались читать «Позолоченный век». И это лишь самое возмутительное проявление недавно возникшего самодовольного фарисейства, с которым Мэри уже какое-то время приходилось сталкиваться. У нее были проблемы с использованием местоимений третьего лица для обозначения человека – она все-таки преподаватель английского, пыталась объяснять она, но в конце