Читать книгу - "Элегии родины - Айяд Ахтар"

было чувство, будто я вас знаю. Я знаю, как сильно он вас любит. И как сильно вы любите его. Я просто хотела бы…

Она замолчала, словно не решившись – как мне казалось – выразить сочувствие, потому что не была уверена, что мне ее сочувствие не будет неприятно.

– Все нормально, – сказал я. – Не в вас дело, а в нем. Он последнее время очень непредсказуем.

– Я знаю, – ответила она таким тоном, каким обычно заканчивают разговор.

Вот и все, что мы друг другу сказали. Я сидел молча, глядя в стол, и кровь все еще шумела у меня в ушах. Я понимал, что оставаться я не могу, но и уйти, пока он не вернется, я тоже не мог. И вот тут вдруг он вернулся, скользнул на угловое место рядом с ней. Он все еще был взволнован, но невозможно было отрицать, что он никогда не выглядел настолько самим собой. То есть это лицо, которое я знал всю свою жизнь, показалось таким, каким я всегда его знал, как будто существовал какой-то лишний, искажающий фильтр, и я даже не понимал, как сильно он меняет его внешность, и вот я впервые вижу его без этого фильтра.

– Ну, вот, – начал он жизнерадостно. – Туалеты тут потрясающие, рекомендую посетить.

Никто из нас не ответил. Он достал из нагрудного кармана очки для чтения и взял меню, как раз когда появился официант и спросил меня, что я буду пить.

– Еще не решил.

Официант кивнул и обернулся к отцу, показывая на его почти пустой стакан:

– Повторить «отвертку», сэр?

– Да, пожалуйста, – вежливо сказал отец, допивая остатки и протягивая ему стакан.

– Да притащите всю бутылку! – обратился я к официанту, который, понятное дело, удивился.

– Простите, сэр?

– Я говорю, тащите ему всю бутылку. Он наверняка как минимум столько и усидит.

– Айад!

– Что, пап? А?

Он посмотрел на официанта:

– Одну «отвертку», пожалуйста. Спасибо.

Кэролайн подвинулась по скамейке к краю стола.

– Пойду освежиться, скоро вернусь, – сказала она робко, уходя прочь.

– Будь добр, ты можешь вести себя цивилизованно? Перестать строить из себя ребенка? – вызверился на меня отец, потом взял меню.

– Цивилизованно?! – заорал я. – Это я строю из себя ребенка? Я?

– Я сказал: прекрати…

– Это мне была нужна нянька-надзиратель на все время суда? Это я напивался в казино и попадал в участок? Это мне надо быть цивилизованным?

Если бы я обратил внимание, может быть, я бы и заметил, как вокруг все замолчали.

– Хватит!

– Ты прав, хватит. Ты не мог бы мне все же сказать, что с тобой происходит?

– В смысле?

– Что сталось со всеми твоими деньгами?

– Совершенно не твое дело.

– А не стало ли это моим делом сейчас, когда я плачу за всю ту чушь…

– Чушь? А я за тебя не платил? Годами не платил?

– Не меняй тему.

– «Паап, еще всего месяц. Мне через месяц ренту заплатят, пааааап…»

Пискливое, откровенно насмешливое передразнивание моего американского акцента стало привлекать к нам внимание.

– И ты мне тыкаешь этим уже десять лет. Я бы один не справился. Мне нужна была твоя помощь, я это знаю. И прошу прощения, прошу прощения, что у меня на это ушло так много времени! Сколько еще раз мне надо просить прощения, чтобы ты перестал это вспоминать? Я ничего этого не мог бы добиться без тебя! Только ты все это сделал! Окей? Теперь ты доволен?

Я орал, обеденный зал вокруг нас затих. Я подумал, что чувствую отцовский порыв меня ударить – может быть, это была единственно сознательно допустимая форма моего давно скрываемого желания ударить его – и увидел, как наливается краснотой его шея. Сердце колотилось, наполняя уши неумолимой пульсацией.

– Ты – ходячий скандал, – сказал он, поднимая меню и скрываясь от меня за ним. Я увидел, что к нашему столу идет официант и ведет за собой метрдотеля. Быть дальнейшим предметом публичной порки я не хотел.

– К хренам, – сказал я, встал и вышел.

Вечер был прохладней, чем мне помнилось. На углу то, что еще циркулировало у меня в крови, толкнуло меня на проезжую часть. Под рев клаксонов я нагло перебежал через Мэдисон-Авеню в парк. Ярость ощущалась как жар, который сожжет меня, если я его не выпущу. Но где? Как? На кого или на что? Мимо прошла под ручку молодая пара. Вдруг я подумал, нельзя ли стряхнуть это ощущение с помощью кулаков. Задать вопрос – я это знал – значит уже уйти от него. Хотелось заорать, но я знал, что и этого не сделаю.

Нетвердой походкой я прошел дальше в парк и упал на пустую скамью. Глаза горели. Я закрыл их ладонями, потер, продолжал тереть. И тут внутренним взглядом я увидел его. Он был большой, я маленький. Я помнил, как смотрел на него из дверей нашего первого дома, он стоял у окна, невозможно огромный в свете дня, открывал и читал почту. Я тогда тянулся к нему, чтобы он поднял меня на руки, к этому свету. Помню, это желание я ощущал всю жизнь. Он это сделал? Разве они с матерью не дали мне все, что могли? Почему же этого было недостаточно? Почему, несмотря на все, что они дали, что они сделали, что они оба делали всю жизнь, – почему это никогда не казалось достаточным?

Слезы теперь шли от боли в груди, от ноющей трещины в сердце, и я всю жизнь знал, что оно давно разбито.

У меня в кармане завибрировал телефон. Я его вытащил, увидел два неотвеченных вызова от отца. Надо было вернуться. Я не мог сделать вид, что не хочу. Не мог сделать вид, что он мне не нужен.

Я направился обратно в ресторан.

Выйдя из парка, я увидел отца на той стороне Мэдисон-Авеню. Он стоял возле такси и помогал женщине сесть на заднее сиденье. Похоже было, что он собирался сесть вслед за нею.

– Папа! – крикнул я. И снова: – Папа!

Он услышал, посмотрел в мою сторону. В окне появилось ее длинное, встревоженное лицо. Отец наклонился, что-то ей сказал, закрыл дверь и шагнул в сторону, глядя вслед отъезжающей машине, исчезнувшей в потоке.

Я перешел улицу. Отец стоял как каменный, ушедший в себя.

– Прости, – сказал я, начиная снова плакать. Я не знал, за что извиняюсь, но знал, что должен.

– Нет, нет, – сказал он, медленно качая головой. И повторил: – Нет.

– Папа, прости меня, я очень, очень виноват, – сказал я снова, хватая его за пиджак и притягивая к себе. Он воспротивился моей попытке обняться.

– Нет, бета. Нет.

Но я не отпускал, притянул его ближе, прижался к нему, прижался как можно крепче, обнимал его, пока он не перестал упираться. И только когда он попытался заговорить, я понял, что он тоже плачет.

– Я все потерял, – простонал он мне в плечо. – Все совсем. Все потерял.

Я не попросил объяснений, они мне были не нужны. Не хотел спрашивать. Я и так знал, что вскоре узнаю все. А важно было лишь вот это наше объятие. Если бы я только мог притянуть его ближе, обнимать его дольше, может быть, то, что сломалось в каждом из нас, можно было бы в конце концов починить.

Не могу сказать, знал ли он, садясь наутро в самолет, вылетающий в Пакистан, что никогда уже не вернется. Отчасти я думаю, что знал. Он оставил за собой