Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

завтрашний день русской революции... Я смею думать, что мы своей работой не подрываем ваш авторитет, а являемся необходимой составной частью в подготовлении завтрашнего дня... Товарищи, я вас не надеюсь сегодня переубедить — это было бы слишком дерзкой мыслью с моей стороны, но то, чего я хотел бы достигнуть сегодня, — это пробудить в вас мысль, что если мы делаем вам оппозицию, то не из враждебных, не из вредных, не из каких-нибудь корыстных фракционных побуждений, а потому, что мы, как и вы, болеем теми же болячками, страдаем всеми страданиями революции. Но мы видим другие ответы, чем вы, мы твердо убеждены, что если вы утверждаете сегодняшний день русской революции, то мы подготовляем для вас ее завтрашний день»204. В тот момент Ленин больше не доверял своим противникам, как доверял им Троцкий, хотя и соглашался, что «министерство из 12 Пешехоновых» было бы по сравнению с коалицией шагом вперед.

Дискуссия приобрела оттенок озлобления из-за «случая Гримма». Гримм — швейцарский парламентарий, социалист и пацифист, участвовавший в Циммервальдской конференции. В Циммервальде он принадлежал к «центру» и не поддерживал революционную тактику Ленина. Позднее он помог организовать поездку Ленина из Швейцарии в Россию через Германию. В мае Гримм передал главам руководящих партий в Петрограде послание от немецкого правительства, которое прощупывало Россию на предмет заключения мира. Русское правительство выслало его из страны как немецкого шпиона, но не раскрыло причин высылки.

Строго говоря, Гримм не был немецким шпионом. Как простодушный пацифист, он считал вполне естественным прозондировать почву на предмет мира. Не очень сведущий в интригах русской революционной политики, он не мог понять, с какой стати русским социалистам — тем ли, кто, как большевики и Троцкий, требовал мира, или тем, кто, как меньшевики, просто продолжал обещать его скорейшее заключение, — находить что-то предосудительное в его действиях. Ленин и Троцкий не знали, что он сделал. Однако, осудив Гримма как немецкого шпиона, правительство тут же воспользовалось этим обстоятельством для того, чтобы дискредитировать русских участников циммервальдского движения. Милюков прочел речь, в которой, по сообщениям, заклеймил Ленина и Троцкого ярлыком немецких агентов. Троцкий выступил на съезде в защиту Гримма. Он считал, что правительство было не право, выслав Гримма, и видел в инциденте зловещие интриги Милюкова. Ссылаясь на обвинения Милюкова, Троцкий повернулся к столу журналистов и сказал: «С этой трибуны революционной демократии я говорю и обращаюсь к честной русской печати с просьбой, чтобы мои слова были воспроизведены: до тех пор пока Милюков не снимет с нас этого обвинения, на его лбу останется печать бесчестного клеветника»205.

«Произнесенное с силой и достоинством заявление Троцкого, — так писала газета Горького, — встречает единодушную овацию всего зала. Весь Съезд без различия фракций бурно аплодирует в течение нескольких минут»206. На следующий день Милюков заявил, что не называл Троцкого и Ленина немецкими агентами — он лишь сказал, что правительство должно арестовать их за подрывную деятельность207.

Это был в последний раз, когда съезд так единодушно аплодировал Троцкому. По мере продолжения дебатов разрыв между партиями вырисовывался все более четко. Страсти разгорелись по поводу последней Думы. Выборы в нее прошли в 1912 году, причем право голоса имел весьма ограниченный круг людей; она работала при царе не как настоящий парламент, а как совещательная ассамблея, и подавляющее большинство в Думе составляли царские подпевалы. Кадеты настаивали на восстановлении Думы, которую надеялись использовать в качестве псевдопарламентской опоры для своего правительства. Меньшевики и эсеры предложили Совету неясную резолюцию, которую остроумно перефразировал Мартов: «Признать Государственную Думу несуществующей, но ни в каком случае не посягать на ее существование»208. Луначарский сказал, что Думу пора похоронить как пережиток позорного прошлого. Троцкий поддержал его саркастической речью. Когда на одном из следующих заседаний он снова поднялся и, как обычно, начал выступление со слова «товарищи», его прервали криками: «Какие мы вам товарищи?» и «Не зовите нас товарищами!». Он замолчал и передвинулся ближе к большевикам209.

Главный вопрос, который занимал внимание съезда, касался положения в армии. После Февральской революции на русском фронте ничего не происходило. Под давлением западных союзников правительство и Генеральный штаб приступили к подготовке нового наступления и стремились заручиться одобрением Советов. Генштаб также настаивал на пересмотре знаменитого Декрета № 1, «великой солдатской хартии вольностей». По этому поводу Троцкий выступил со своей главной речью и предупредил правительство о том, что после понесенных армией огромных потерь, после развала всех служб снабжения в результате неумелых действий, спекуляций и морального разложения армия не способна к дальнейшим военным действиям. Наступление окончится катастрофой, попытка восстановить старую дисциплину ни к чему не приведет. «К счастью для всей русской истории, наша революция раз навсегда ликвидировала старую психологию русской армии, психологию саранчи... когда сотни тысяч умирали пассивно, стихийно, не давая себе отчета в существе своей жертвы... Я говорю: да будет проклят тот исторический период, который мы оставили за собой! Если мы сейчас ценим героизм, так не этот массовый, стихийный, бессознательный, а героизм, который проходит через каждое индивидуальное сознание»210. У армии нет идеи, чтобы сражаться за нее. «Я говорю, что в этой самой армии, которая вышла через революцию... существуют и будут существовать идеи, лозунги, цели, которые способны эту нашу армию, крестьянскую и рабочую армию, сплотить единством энтузиазма... Армия Великой французской революции, путем голосования или каким угодно другим путем, способна была отвечать и отвечала на призыв к наступлению совершенно сознательно. В чем же дело? Все дело в том, что такой связующей армию цели в настоящее время нет... Каждый мыслящий солдат ставит перед собой вопрос: во имя каких целей он будет наступать, или, если говорить в более субъективной форме, каждый мыслящий солдат говорит себе: из тех пяти капель крови, которые я пролью сегодня, не будет ли только одна пролита за интересы русской революции, а четыре за французскую биржу и за английский империализм»211. Если Россия сумеет развязаться с империалистическими союзами, если власть старых правящих классов будет уничтожена, а Советы создадут новое демократическое правительство, тогда «мы именем этой армии кликнем клич ко всем европейским народам с призывом, что есть сейчас на карте Европы цитадель революции».

Затем он возобновил свой вечный диалог со скептиками, у которых не было полной уверенности «в том, что эта революция разразится и что русская революционная армия, русская демократия найдет в Европе союзников»: «Гарантий нам никаких история не дала. Да, история не дала нам, революционной России, никаких гарантий, что