Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

а Англию — до окончательного завоевания Франции, а Россию только позднее, уже заручившись сотрудничеством со всей Европой. Или же напасть на Россию раньше всех.

Это отсутствие политического гения у немцев, у них нет больше воображения, но было ли оно у них раньше в этой области? Они не сумели создать свой Интернационал. Эти дураки-буржуа пожалеют еще об этом: но это самое мрачное надгробное слово и в то же время обвинение.

Говорят о создании правительства Бенуа-Мешена. Геринг в Париже… Как подохнет этот мерзкий Лаваль?

7 декабря

Я возвратился в партию Дорио без надежды, без л^обви. Я сделал это, для того чтобы отметить свою веру в фашизм перед лицом немцев-антифашистов во Франции, а также англичан, американцев и русских. Я Даже не встречался с Дорио: мое присутствие создает ему слишком много неудобств. Он знает, что я такой же проницательный, как и он. Дорио пережил самого себя, он, видимо, никогда не был самим собой. Раздавленный еще давно влиянием русских, он попытался от него освободиться и тут же был приговорен. Перейдя в другой лагерь, он тут же попал под влияние масонов и католиков и Аксьон Франсэз, а позднее — под влияние итальянцев, а потом — под влияние немцев. Он стал образом страны, в которой не может родиться ничего оригинального, ничего независимого.

Сейчас он кутит, потому что ничего другого ему делать не остается. Это агент, который сидит и ждет своего часа в конторе по найму иностранных агентов; вся французская политика превратилась в такую контору. Возможно, что этот час так никогда и не наступит, или же он станет причиной самоубийства.

— Навестив несколько немцев в Париже, я осознал ужасный упадок умов и сердец в Европе. Гитлеризм умрет из-за недостатка гитлеровцев, Европа погибнет из-за недостатка европейцев. Но весь остальной мир разве лучше? Не была ли эта слабость постоянным фактом в человеческом обществе? История приукрашивает прошлое и заставляет нас поверить, что оно было более живым, чем настоящее.

14 декабря

Обедали у меня дома с Поланом, он ценит меня наполовину, а ненавидит меня в полной мере. Могу ли я относиться к нему лучше? Я в ужасе от этой моральной скученности, на которую вас обрекают некоторые обстоятельства жизни. Некоторое тщеславие привело к тому, что я оказался в этом деле не на высоте. Если бы во мне было больше гордости и поменьше глупого усердия, я бы не погрузился в этот ворох второстепенных дел и мелких событий последних двух лет. Действительно, мое презрение к самому себе невыносимо(оно бросает меня во всякие гнусные авантюры (партия Дорио, «НРФ»).

Прочел жизнеописание Виньи у Бальденсперже[292]; прекрасно написанная книга. Это утвердило меня в мысли о моей подозрительности по отношению к одиночкам наподобие меня, которые насквозь пропитались прогорклой гордыней и плохо сдерживаемыми претензиями. Легкомыслие, тщеславие от одиночества. Все одиночки чудовищны: Лабрюйер, Руссо, Блуа, Виньи. В итоге вместо них предпочтение отдают откровенным проституткам наподобие Гюго. Но это божественные эпикурейцы, и они так хорошо проводят время.

Пьеса Монтерлана «Мертвая королева»[293] глубоко меня потрясла. Если бы его не было на свете, я бы наполовину его изобрел: моя гордость менее наивна и более скрытна, чем у него. И я никогда бы не сумел писать так, как пишет он. Я достаточно слаб, для того чтобы мне казалось, что сам факт его существования больше чем наполовину избавил меня от необходимости существовать.

Немцы в России обороняются лучше, чем в прошлом году, хотя в Сталинграде они наполовину окружены. В Африке — передышка, там англичанам и американцам еще понадобится время для подготовки серьезного наступления. Будет ли это завершающий Удар? Италия — это ужасная брешь в броне. Когда-то Абетц мне говорил: «Мы хотим, чтобы Франция стала союзником Германии, так как иначе мы возьмем в союзники Италию, однако взять в союзники Италию, как вы знаете, означает приготовиться к целой серии Капоретто».

Германская политика во Франции была жалкой и скроена по мерке французов. Ничто не позволит, в конце концов, не позволит мне утверждать, что будь она более масштабной и более смелой, она бы увлекла французов, которых впредь больше ничем не увлечешь. Немцы в конце концов приспосабливаются к нашей разобщенности, но эта разобщенность, похоже играет на руку скорее врагам французов, чем им самим.

17 декабря

Я оказался в ситуации, которая меня ужасно угнетает: журнал, коллабрационизм — все это меня ужасно утомляет с самого начала, почти постоянно на меня давит, а с тех пор, как дела пошли из рук вон плохо, я измотан той ролью, которую мне предстоит играть до конца. Мне часто хочется покончить с собой немедленно: Париж настолько мрачен и такой мертвый, люди отупевшие, умирающие. Не осталось больше ничего живого, кусающего. Укусить бы хотелось, но укусить можно только агонизирующую плоть. А немцы — это из области дежа вю. В то воскресенье была генеральная репетиция пьесы Бурде[294]; дальше некуда. Сколько было вызовов, сколько выходов на поклоны. Эта глупая сатира на глупость. Мориак был там вместе с Дюамелем и Валери: старые лошадки вернулись. Люди начинают все откровеннее на меня дуться.

Ах, как мне наплевать на то, что они думают, а еще больше — на то, что они делают: мне бы хотелось умереть. Да и с Белу мы скучаем вдвоем. Да еще все эти люди, которые думают, что завтра все закончится и устроится само собой.

От Франции не осталось даже тени, и Франция больше не оправится от этого удара: она так тяжело оправлялась от удара в 1918 году. Но умерли все нации, их убил национализм: мы слишком долго пережевывали эти имена и эти слова. Человечество истощено словами; ему нужны сон и варварство. Поэтому русские победят и все сметут. Казаки опять придут на Елисей-ские поля. Сталин в Версале. Бедный Гитлер недостаточно дик.

Если Германия будет разбита, сблизится ли Россия с Японией против англосаксов? Задумывают ли американцы вместе с Дарланом антикоммунистическую игру?

Повсюду от людей разит страхом и махинациями. Надо, чтобы я умер достойно, может быть и со скандалом. Мщение…

В настоящее время оккультизм меня больше вовсе не захватывает. Это тоже из области дежа вю.

26 декабря

Через неделю мне исполнится пятьдесят лет. По некоторым признакам мне уже семьдесят, по другим — шестнадцать. Тело мое наполовину дряхлое, наполовину цветущее. Я сохранил чудесную наивность, которая перемежается опытом и хитростью. Мое сердце умерло для страсти и стало нежнее.

Вот уже на протяжении нескольких лет