Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Уехали они через полчаса на восток вдоль насыпи. Треск моторов растворился, остался запах гари и наш шёпот.

— Уходим, — поднял я людей. — До темноты нам надо быть далеко отсюда.

2

Шли до сумерек. Раненых несли на шинелях, по четверо на одного, менялись через каждые двести шагов. Проваливались в ямы и норы, матерились шёпотом, но несли.

На ночь встали в ельнике у ручья. Я не разрешил разводить, и никто особо не спорил: гарь от эшелона все ещё стояла в носу.

Ужинали сухарями с водой. Я разбил ночь парные дозоры по два часа. Объяснял на пальцах: где стоять, куда смотреть, что делать, если что. «Если что» сводилось к одному: не стрелять, а будить меня.

— А если немцы? — не понял Жорка.

— Особенно если немцы.

В первую смену я поставил себя с одним из молчаливых приписных. Его звали Никита, фамилию он буркнул неразборчиво, и больше за сутки не произнёс ни слова. Стоял он, правда, как надо: не переминался, не курил, головой водил медленно. Я спросил, кем был до сборов.

— Сторожем, — уронил он и через полчаса добавил: — На складах.

Больше мы не разговаривали. Хороший мужик.

Раненный в живот умер после полуночи.

Я сидел рядом, когда он начал уходить. Тимофей Ильич держал его голову у себя на коленях и говорил вполголоса — не молитву, просто рассказывал: про покос, про то, что роса нынче ранняя, и рожь у них под Пинском в этот год встала стеной. Тот слушал. Потом моргнул последний раз и уставился остекленевшим взглядом в небо.

Тимофей Ильич закрыл ему глаза и посмотрел на меня поверх тела.

— Хороший был человек или нет — теперь уж всё равно. Теперь он хороший.

Закопали до света у корней старой ели. Лопата у нас была одна, работали по очереди. Жорка копал дольше всех и не отдавал лопату, пока я не забрал сам.

— Руки, — показал он.

Ладони у него были в кровавых пузырях.

— До свадьбы заживут. Иди спать.

— А завтра чего будет?

— Завтра будет завтра. Иди.

3

Утром я наконец добрался до вещмешка.

Мешок был Колькин, сидел на мне при погрузке, как я понял, и в теплушке лежал у меня под головой. Брезент, лямки перешиты, на дне — аккуратность, которой я от двадцатилетнего пацана не ждал. Сухари в чистой тряпице. Носки шерстяные, две пары, заштопаны. Бритва, помазок, осколок зеркала, обёрнутый в газету. Кисет, полный махорки.

Его я отложил сразу. Курить не хотелось — то ли тело бросило, то ли я. Разбираться не стал.

Под сухарями лежало письмо. Конверта не было, просто сложенный вчетверо тетрадный лист, потёртый на сгибах. Читано много раз.

«Здравствуй сынок Коленька. Пишет тебе мама. Мы живы здоровы чего и тебе желаем. Корову покрыли у Зотовых бык добрый. Верка твоя без тебя заскучала совсем ходит к нам будто к корове а сама всё на дорогу смотрит. От папки с севера писем нет уже второй месяц ну да ты знаешь какая там почта. Ты служи хорошо сынок начальство слушай а язык свой держи. Ты у меня умный а умным нынче тяжело. Целую тебя. Мама».

Я перечитал два раза.

«Язык свой держи. Умным нынче тяжело».

Мать не написала бы это просто так, для красоты. Такое пишут, когда в семье уже был разговор, и не один.

Про отца два слова, между коровой и почтой. С севера. Не «служит», не «работает» — просто «с севера писем нет». Значит, нельзя разглашать.

Понял, не дурак.

Я сложил письмо по старым сгибам и убрал на дно под сухари. Посидел. Сзади хрустнуло — явно нарочно, Семён умел подходить и тише.

— Письмо? — Он присел рядом на корточки.

— Мамкино.

Он смотрел в сторону на ручей. Я вынул кисет и протянул ему.

— Держи. Мне теперь без надобности.

Семён взял кисет, взвесил на ладони. Понюхал зачем-то.

Он завязал кисет, убрал за пазуху и пошёл к ручью умываться.

4

К полудню вышли на хутор.

Три хаты, сарай, колодец с журавлём. Хозяйка — тётка лет пятидесяти, широкая, с глазами, которые всё уже видели и ничему не удивлялись. Мужа не было: «в Кобрин ушёл ещё в пятницу». По ее тону было ясно, что назад она его не ждёт.

Тяжёлых — двоих лежачих, с голенью и с осколками в спине — я решил оставить у неё. При них — парня с простреленной рукой: ходячий, стрелять не может, а воды поднести и повязку сменить годится.

— Прокормимся, — кивнула хозяйка, когда я спросил. — Только форму приберите ихнюю. Мало ли кто наедет.

Переодели в найденное. Документы раненых я собрал, завернул в клеёнку и отдал хозяйке: спрячь, придут наши — отдашь. Она кивнула.

— А придут? — спросила без выражения, глядя мимо меня.

— Придут.

— Ну-ну. — И пошла ставить чугун.

За обедом она выставила картошку, крынку молока и полкаравая. Смотрела, как едят, подперев щёку. Дважды подкладывала близнецам, видимо, по её меркам самым голодным. Когда я попробовал оставить ей банку тушёнки из наших трофеев, глянула, как на дурака:

— Себе оставь. Тебе идти, мне — сидеть.

Лёнька тем временем полчаса пересказывал парню с рукой, как менять повязку, и тот кивал с таким лицом, будто готовился к экзамену. Лёнька и сам говорил как на экзамене — моими вчерашними словами, слово в слово, включая «уже праздник».

После обеда начались разборки. Начал усатый мужик из вагонных старост, из приписных. Он с утра ходил темнее тучи, а тут собрал вокруг себя человек шесть и заговорил громко, чтобы слышали все:

— А я так скажу. Войне этой — неделя сроку. Германец до Минска дойдёт, там замирятся. А мы тут по лесам будем бегать, как зайцы, пока нас не постреляют? У меня дом под Гродно. Два дня ходу. Я до дому пойду, кто умный — со мной.

— Гродно в другой стороне, — заметил я.

— Сам знаю, где Гродно! — Он сбился, но тут же завелся: — Германец, между прочим, культурный народ. В ту войну стояли у нас — и ничего, куры целы. Это вам не…

— Куры. — Я поднялся с бревна. — Расскажи про кур тем, вдоль насыпи. Которых мы вчера в яму снесли. Там и приписные лежали, и бабы с эшелона, что