Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

на отпуск муки пекарням. Земская группа в ходе подготовки к более широкому внедрению нормирования провела перепись домовладельцев[616].

Впрочем, с самого начала проблема наличия товаров для их отпуска по карточкам вызывала даже у петроградского градоначальника опасения, что нормирование только породит новые проблемы, не решив старых[617]. В июле, когда в Саратове задумались о введении карточек на сахар, по городу поползли слухи, что эти карточки — хитроумная выдумка Антихриста, которая не позволит владельцам карточек покупать в городских магазинах другие важнейшие товары[618]. К тому же нормирование не обеспечивало контроля над ценами. В Иванове нормирование сахара сопровождалось требованиями принять самые строжайшие меры — «жестокие кары» — против «прожорливых мародеров», поднимающих цены на нормируемые товары, попирая «все святое, все человеческое»[619].

Несмотря на все это, к концу лета примерно в 34 губерниях кооперативами, городскими думами и прочими местными властями без санкции со стороны правительства были введены различные системы нормирования таких товаров, как сахар, мука и мясо. Участники сентябрьского регионального продовольственного совещания в Иванове признали сложность, если не невозможность контроля над ростом цен, но сочли, что нормирование и твердые цены на хлеб защищают всю сельскую Россию от свойственной рынкам «случайности». Для контроля над стоимостью жизни требовалось сосредоточение всех полномочий, относящихся к установлению цен, в одном ведомстве — «единовластие в борьбе с дороговизной». Между тем Министерство земледелия тонуло в сообщениях о «крайней необходимости» мер по обеспечению фронта продовольствием и фуражом. Система реквизиций полностью развалилась. Во многих местах крестьяне просто отказывались расставаться с продукцией своих хозяйств[620].

К октябрю Петроград уже не мог уклоняться от решения этой проблемы. Национальный герой России генерал А. А. Брусилов в срочной телеграмме пригрозил отдать своим командирам приказ отбирать все, что им нужно, у местных жителей без оглядки на цены, прописанные в контрактах, согласно которым по идее должны были производиться военные поставки. Его войска остались практически без нормального питания. И небольшая задержка в «регулярных поставках продовольствия в армию» могла привести к катастрофе[621].

Трудовая повинность: от мировой войны к Гражданской войне

Весной 1916 года председатель Совета министров Б. В. Штюрмер и многие высокопоставленные царские чиновники полагали, что нехватка продовольствия и других товаров непосредственно связана с нехваткой рабочей силы, особенно в обширной прифронтовой зоне. Когда армия стала требовать от Штюрмера по примеру Германии принудительно зачислить десятки тысяч рабочих в трудовые дружины, председатель Совета министров решил привлечь к несению трудовой повинности беженцев и представителей таких групп населения, как российские мусульмане, большею частью освобожденные от воинского призыва из опасений, что на них нельзя будет положиться, если им придется воевать против единоверцев-турок[622]. К январю 1916 года под надзором Министерства внутренних дел к сельскохозяйственным работам уже было привлечено около 246 тыс. военнопленных. 66 тыс. работало на железных дорогах и почти 140 тыс. трудилось на различных предприятиях под надзором Министерства торговли и промышленности. Во многих местах их присутствие еще сильнее растревожило и без того взбудораженную деревенскую жизнь. Многие потерявшие своих родных и близких возмущались тем, что этих «немецких тварей» еще и кормят, хотя в стране не хватает еды[623]. В первые дни Брусиловского прорыва Штюрмер уполномочил Военное министерство реквизировать требовавшихся ему рабочих, отказавшись от своей прежней готовности дожидаться одобрения от Думы. После этого Военное министерство, Министерство путей сообщения, Министерство земледелия, Министерство торговли и промышленности потребовали передать им как можно больше военнопленных для удовлетворения потребностей в рабочей силе. Численность пленных, направленных на работы в деревню, выросла до 550 тыс. человек, но ситуация все равно считалась напряженной. Тогда Совет министров на своих тайных заседаниях распространил это начинание на «народности и племена», не подлежащие воинскому призыву, — то есть на многочисленных российских мусульман и инородцев Средней Азии[624].

Первая мировая война обострила межнациональные отношения в Российской империи. Благодаря этнографу и публицисту С. А. Рапопорту (С. А. Ан-скому) широкую огласку получили сведения о преследовании евреев в Восточной Польше и в Галиции в 1914–1915 годах[625]. На основе архивных материалов историки Эрик Лор, В. П. Булдаков и Т. Г. Леонтьева показали, к каким гуманитарным последствиям приводили этнически окрашенные понятия «нации» и «патриотизма», особенно в применении к тем, кого считали врагами: к евреям и немцам на Западных окраинах Российской империи[626]. Насилие со стороны солдат по отношению к немцам и евреям подпитывалось как тяготами армейской жизни, так и врожденным антисемитизмом русского военного командования и русским национал-шовинизмом в прифронтовой зоне. Этнические конфликты заметно обострились после оккупации украинских и еврейских территорий Галиции и нападений на имения и предприятия русских немцев. По мнению американского историка Эрика Лора, под воздействием войны Россия отошла от понимания империи как мультиэтнического образования, в большей мере проникнувшись осознанием себя как национальной русской державы, присущим как территориальному, так и националистическому пониманию государства[627].

К весне 1916 года в Туркестане уже ходили слухи о возможном распространении воинской повинности на мусульман. Они основывались на информации о больших потерях русской армии на фронтах войны. Слухи порождали, согласно одному донесению, сильное «возбуждение» среди «туземцев»[628]. Лично побывав в регионе, А. Ф. Керенский направил в Военное министерство секретное донесение. Он утверждал, что местные должностные лица злоупотребляли своими полномочиями и без каких-либо официальных указаний стали насильственно вербовать «туземцев», разрушая мирное течение жизни в прежде лояльных регионах[629]. В начале июля 1916 года муллы в Бухаре и других местах внушали правоверным мусульманам, что императорские власти призывают их в армию, чтобы отправить воевать с единоверцами-турками, и что лучше погибнуть дома, сражаясь с русскими, чем умирать на чужбине, сражаясь против таких же мусульман. Вскоре после этого в Петроград начали поступать донесения о том, что русские войска открыли огонь по протестующим мусульманам в Ташкенте, Андижане и Сыр-Дарьинской области. Число жертв было неизвестно, в отличие от воздействия этих событий на местные настроения. Сообщалось, что лидеры местных общин втайне ведут пропаганду панисламских идей, собирают средства для турецкой армии, делают запасы товаров и денег для подготовки к всеобщей забастовке и готовятся к гражданской войне[630].

Слухи, демонстрации и вооруженные столкновения в Средней Азии постоянно увеличивались. Как утверждал Керенский, приказы, отданные 15 сентября 1916 года, могли способствовать полному разрушению местной экономики, снабжавшей армию и страну скотом, хлебом и хлопком[631]. Мусульмане, работавшие на Ташкентской железной дороге, разбежались по аулам, из-за чего на всей линии сложилось тревожное положение. По всему региону местные жители разрушали мосты и резали телеграфные провода. В официальном донесении ситуация описывалась как «весьма серьезная»[632].

Ситуация в регионе действительно была критической. Распространение воинской повинности на мусульман усиливало межэтнические конфликты в регионе. Кроме того, оно могло помешать сбору урожая. В