Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

близко или далеко их деревни располагались от линии фронта. Крестьяне считали глубоко несправедливым, что потери солдаток компенсировались, а их собственные потери и потери деревенской общины в целом — нет[657].

В деревнях мобилизация и мужчин, и скота в разной степени затрагивала домохозяйства. Некоторые семьи лишались единственного работника, несмотря на запрет оставлять семьи без кормильца. Другие остались без единственной лошади. К 1917 году в Харьковской губернии насчитывалось более 80 тыс. домохозяйств вообще без какого-либо скота и еще 157 тыс. домохозяйств без животных, пригодных к работе, что составляло 35 % от всех домохозяйств. Пусть даже эта статистика может казаться избыточно точной, но этого нельзя сказать о разнице в благосостоянии, на которую она указывает. Солдатки, спешившие собирать посылки с продуктами и одеждой, несмотря на собственные лишения, благодаря письмам от своих мужей и сыновей были хорошо осведомлены о лишениях на фронте. Они сами писали, что «несправедливости» еще сильнее затрудняют им жизнь. Ситуация была схожей в разных регионах страны: в Оренбурге и Челябинске, на Урале и в Харьковской губернии[658]. В Харьковской губернии прочные позиции общин, олицетворением которых служили буйствующие солдатки, уравновешивались сопоставимым недовольством тех, кто не имел особых привилегий, что само по себе заставляло задуматься о справедливости. Вопрос об оценке влияния, оказанного военными потерями на села и деревни по всей России, следует разбирать сквозь призму нравственной экономики, непосредственно противостоящей экономике военного капитализма.

Тем временем Петроград охватила крупнейшая с начала войны волна забастовок. Они более-менее регулярно проходили в городе с начала лета 1916 года[659]. Теперь же работу бросили более 138 тыс. рабочих, составлявших большинство на крупных петроградских металлообрабатывающих заводах, работающих на оборону. Опустели акционерные общества «Л. М. Эриксон и Ко» и «Русский Рено» (крупнейший производитель мин и снарядов), Старый и Новый Лесснер, механические заводы П. В. Барановского, Э. Л. Нобеля и др. Масштабы забастовок подхлестнули протестное движение и в других городах. К концу октября 1916 года по всей стране было зафиксировано 198 забастовок, что намного превышало их численность за любой месяц после июля 1914 года[660]. Кропотливо изучив донесения заводских инспекторов и другие архивные документы, Леопольд Хеймсон и Эрик Брайан представили полную картину требований рабочих, выдвигавшихся в ходе промышленных забастовок, особенно во время осенних событий 1916 года. Они убедительно показали, что за требованиями о повышении зарплаты скрывалось подспудное беспокойство. Истоки его стоит искать в событиях 1905 года, последствия — в событиях 1917 года[661].

Октябрьские забастовки 1916 года сыграли важную роль в истории России. Акции протеста, начавшиеся 17 октября, проходили под лозунгами экономических требований, поскольку забастовки на частных предприятиях, имевшие своей целью повышение заработной платы, по-прежнему были легальными (в отличие от их организации и «подстрекательства» к ним). Однако вскоре многие из них быстро переросли в открытые политические выступления, в том числе в Петрограде после военно-полевых судов над революционно настроенными матросами и солдатами Балтийского флота и петроградского гарнизона. В столице основным местом протестов снова стал политически активный Выборгский район, где большевистское подполье было наиболее сильным. Забастовки начались с того, что на работу не вышли три тысячи рабочих дневной смены на заводе И. Г. Парвиайнена. По донесениям заводской инспекции, вскоре их поддержали тысячи других рабочих, вышедших на демонстрацию. Они не выдвигали никаких формальных требований. Некоторые якобы пытались затянуть «Марсельезу», но этому помешала полиция. Другие били окна. Раздалось несколько выстрелов. Были перевернуты автомобиль и вагон конки. К 19 октября по всему городу бастовало уже 58 тыс. рабочих. Полиция хватала реальных и мнимых «подстрекателей» к забастовкам, порой действуя очень грубо, что лишь усиливало напряженность и ответную готовность к насилию[662].

27 октября управляющие трех крупных заводов подлили масла в огонь протестов, объявив, что все бастующие рабочие уволены, вне зависимости от того, насколько они были нужны для обеспечения производственного процесса, и от того, в самом ли деле они участвовали в забастовке[663]. Понятно, что это вызвало лишь дальнейшую эскалацию протестов. В какой бы мере рабочие ни находились под влиянием резко радикализовавшегося социал-демократического подполья, их подталкивало к борьбе еще и неравное и невыносимое бремя, возложенное на них нескончаемой войной с ее дефицитом и потерями — глубокое чувство социальных различий и неравенства и представления о справедливости, подкреплявшиеся еще живыми воспоминаниями о великих революционных забастовках в сентябре и октябре 1905 года, едва не положивших конец монархии. К ощущению открывающихся политических возможностей прибавилось усилившееся чувство недовольства. Коллективные действия могли превратить протестные настроения в революционные изменения.

Насколько серьезным стал этот вопрос, было ясно уже в середине октября 1916 года. Бюджетный комитет Государственной думы провел специальное открытое заседание. На нем обсуждалась критическая, по мнению членов комитета, проблема, стоявшая перед Думой. Известия о дефиците и проблемах с продовольствием приходили почти отовсюду. Провинциальная газета «Воронежский день» писала: «Вопрос о еде у всех на уме… о нем говорят везде… [он стоит] во главе всех вопросов нашей внутренней жизни. Это и понятно, ведь многие миллионы городских жителей России, особенно ее огромная малоимущая (бедная) [часть] стоит на пороге холода и голодного отчаяния»[664]. В течение нескольких дней отчетам о работе бюджетного комитета были посвящены целые полосы газет в Петрограде и других местах, приводивших слова ведущих политических фигур. А. Ф. Керенский решительно говорил о необходимости принятия мер по облегчению продовольственных проблем, испытываемых встревоженными рабочими, вынужденными выстаивать в длинных очередях, чтобы купить самые элементарные товары. Н. С. Чхеидзе требовал от государства устранить все препятствия, не позволявшие рабочим спокойно жить и трудиться. Милюков предупреждал о необходимости проявить серьезное внимание к бедственному положению семей рабочих, которым длинные очереди не позволяют спокойно выполнять свои обязанности на работе. Бюджетный комитет единогласно постановил довести эти заявления до сведения Совета министров. В ноябре и декабре 1916 года едва ли был хоть день, когда в какой-нибудь из газет страны не вышла бы статья, посвященная разбору продовольственного вопроса[665].

И это не могло пройти мимо ведущих членов Государственной думы. Депутаты, 24 ноября вопрошавшие у Риттиха по поводу продовольственного кризиса, также обвинили правительство в невнимании к российским политическим организациям или в их полном игнорировании, что было чревато серьезными последствиями. Они требовали принятия «скорейших и энергичных мер», называли их «совершенно неотложными» и проводили прямую связь между уже привычным дискурсом «чрезвычайной необходимости» и таким субъективным фактором, как рост народного беспокойства. «Мы должны признать, — заявляли депутаты, — что никогда еще до сих пор вопрос этот не занимал нашего тревожного внимания так сильно, как в данное время. Для всех стало ясно, что краеугольным камнем нашей работы… будет именно этот тревожный вопрос. ГГ., это голос страны, которая в данное тревожное время только на Государственную думу возлагает свои надежды». Кроме того, сорок думских депутатов выступили с