Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

на этом совещании из всех коллег-военачальников лишь он один выражал полный оптимизм в отношении возможности успеха, при условии что командовать наступлением будет поручено ему. «Не берусь говорить о других фронтах, — сказал он, — ибо их не знаю, но Юго-Западный фронт, по моему убеждению, не только может, но и должен наступать и полагаю, что у нас есть все шансы для успеха, в котором я лично убежден». Несмотря на предупреждения Алексеева, что он не получит дополнительных войск, артиллерии и припасов, Брусилов смело заявил: «Я ничего и не прошу, никаких особых побед не обещаю, буду довольствоваться тем, что у меня есть, но войска Юго-Западного фронта будут знать вместе со мной, что мы работаем на общую пользу и облегчаем работу наших боевых товарищей, давая им возможность сломить врага». На последующем обеде один пожилой генерал поведал Брусилову, что лично он сделал бы все, чтобы избежать командования наступлением: «Я бы на вашем месте всеми силами открещивался бы от каких бы то ни было наступательных операций, которые при настоящем положении дела могут вам лишь сломать шею, а личной пользы вам не принесут»[561].

Таким образом, если говорить о сложившемся нарративе, Брусилов с самого начала облачил свое знаменитое наступление в одежды романтического сюжета о героическом выходе за пределы повседневного мира, где царят осторожность и опыт неудач. И его примеру последовали такие современники, как британский военный атташе в России генерал Альфред Нокс, а также многие представители российской правящей элиты. Само слово «наступление» тут не очень уместно, так как оно не передает возлагавшихся на него ожиданий. В русской историографии Брусиловское наступление принято называть «прорывом». Это слово намекает на трудность преодоления вражеской обороны. Оно указывает на возможность достичь желаемого результата, но не подразумевает крупномасштабного наступления, способного изменить ход войны. В противоположность разочарованным коллегам-командирам, казалось, в лучшем случае готовым выполнить свои обязательства перед Францией и Англией, участвуя в авантюре, обреченной на неудачу, Брусилов в самом деле считал себя способным добиться успеха и едва ли не собственноручно вывести из войны хотя бы Австрию, если не саму Германию. Он подкрепил свои претензии планом, основанным на радикально новой наступательной стратегии. Вместо сосредоточения артиллерии и войск в каком-либо одном месте, чтобы обрушить на врага массированный удар и извлечь максимальную выгоду из численного превосходства, он собирался осуществить сразу несколько небольших прорывов по всей линии фронта. Враг, полагал генерал, будет застигнут врасплох и не будет иметь возможности быстро перемещать войска в точку одного-единственного удара. Верховное главнокомандование, включая царя, который, насколько известно, промолчал, неохотно согласилось на это предложение[562].

Брусилов был способным и энергичным командиром. Успешное наступление его плохо оснащенной армии на Галицийском фронте осенью 1914 года было одним из подлинных успехов России в войне. Он проявлял внимание к нуждам своих солдат и был сторонником планирования и точности. Перед началом наступления, намеченным на 22 мая (4 июня — по григорианскому календарю, распространенному в Европе) 1916 года, Брусилов и его фронтовые командиры тщательно нанесли на карты вражеские позиции. В том числе они составили подробные чертежи больших бункеров, малоуязвимых для артиллерии, но способных, по мнению Брусилова, стать ловушками для австрийских войск в случае мощного русского удара. Как писал Норман Стоун, известный британский специалист по истории Восточного фронта, Брусилов и его подчиненные предложили ряд «новых идей, обеспечивших самую блестящую победу за всю войну»[563]. Американский военный историк Дэвид Рассел Стоун утверждал, что «гениальность Брусиловского наступления» заключалась «в деталях его конкретного воплощения», с помощью которых отважный генерал «продемонстрировал миру и, что более важно, самим русским, что они способны победить»[564]. Авторитетный советский военный историк А. М. Зайончковский в классической работе о Первой мировой войне, переизданной в 2002 году, был более осторожен в оценке деятельности генерала Брусилова[565]. Столь же осторожный подход характерен и для американского историка Тимоти Доулинга, который в 2008 году подробно разобрал события Брусиловского прорыва[566]. Но и Зайончковский, и Доулинг подчеркивали в своих работах впечатляющие успехи Брусилова в первые недели наступления и рассказывали о нем с романтической точки зрения. Из романтического нарратива о Брусиловском прорыве выпадают работы генерала Н. Н. Головина, возглавлявшего с 1915 года штаб 7-й армии, а позднее занявшегося изучением истории Великой войны, и С. Г. Нелиповича, современного российского историка-архивиста, после 1991 года имевшего неограниченный доступ к огромному собранию документов в Российском государственном военно-историческом архиве[567].

Эта героическая история началась с первых успехов 8-й армии генерала Брусилова в сражениях с австрийцами под Луцком. В ней важную роль сыграли одновременные удары, нанесенные по приказу Брусилова по всей линии фронта. Среди австрийских солдат в Луцке, кое-где попавших в ловушку собственных оборонительных сооружений, началась паника. До 50 тыс. человек сдалось в плен. На юге 11-я армия, уступавшая противнику в численности, выбила австрийцев из Сопанова и Дубно, в то время как 9-я армия генерала П. А. Лечицкого ухитрилась незаметно для австрийцев выкопать траншеи в 30–40 ярдах от их позиций. За три недели войска Брусилова взяли в плен почти 200 тыс. солдат, 3 тыс. офицеров и захватили более 800 орудий и пулеметов[568]. Ситуацию на развалившемся австрийском фронте удалось стабилизировать только после того, как генерал Эрих фон Фалькенхайн, начальник генерального штаба Германии, как и в 1915 году, перебросил туда крупные немецкие подкрепления, которые влились в австрийские батальоны. Как выразился Норман Стоун, «австрийская армия уцелела только по милости прусского фельдфебеля»[569].

Русские газеты шумно ликовали по поводу успеха Брусиловского прорыва. Некоторые из них намекали, что Брусилов заложил предпосылки немецкой капитуляции. Однако после того, как все резервы были введены в бой, а в армии стал ощущаться недостаток припасов, генерал Брусилов отдал приказ об остановке наступления[570]. К концу июня 1916 года, всего лишь через три недели после начала сражений, на некоторых артиллерийских батареях осталось снарядов всего на два дня. Брусилов просил ставку помочь ему снарядами, но генерал Алексеев помогать отказался. Алексеев приказал Брусилову использовать трофейные австрийские снаряды[571]. Несмотря на это, он призывал Брусилова продолжить полномасштабное наступление. Брусилов внял просьбам ставки, но спустя неделю снова был вынужден сделать остановку, оставшись без достаточных запасов продовольствия и без резервов. Менее чем за месяц его знаменательного наступления с жизнью рассталось около 500 тыс. русских солдат — больше, чем когда-либо за всю войну. По данным С. Г. Нелиповича, еще не менее 500 тыс. было ранено, взято в плен или по иной причине выбыло из рядов армии[572].

Для Брусилова с его военным темпераментом, который он сравнивал с наполеоновским, критерием успеха на войне служили захваченные территории и отступление врага. Поэтому после краткой передышки под нажимом со стороны Алексеева он подготовился ко второму этапу наступления,