Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

начавшемуся 15 июля 1916 года, когда у врага оставалось «всего» 600 тыс. человек против в полтора раза более многочисленных русских войск. Однако к тому моменту фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу удалось добиться, чтобы ему были формально подчинены все австро-венгерские войска от Балтики до Галиции. Брусилов снова был вынужден остановиться. До этого момента его успехи не позволяли Австрии перебросить подкрепления на Итальянский фронт, а Германии — восполнить потери, понесенные под Верденом. Это подтолкнуло румынское правительство к тому, чтобы после двух лет колебаний вступить в войну на стороне России. К концу июля 1916 года армии Брусилова в ходе наступления потеряли примерно 810 тыс. человек, а армии на Западном и Северном фронтах — еще 480 тыс. Вполне вероятно, потери русской армии были больше. Однако точные расчеты произвести невозможно.

Хотя прорыв 1916 года не принес России долгожданной победы, пресса прославляла генерала Брусилова как спасителя страны. «Ты победил, галилеянин, — писали в „Ивановском листке“, — ударив в сердца Венгрии и Галиции!» Превозносилась и «победоносная» русская армия:

Выражение «мужество русского солдата не знает преград» стало мировой истиной… Великая и могучая Русь! Так велика и так могущественна, что нет силы, нет дарования охватить всю ее во всем объеме, все ее судьбы… Только поэты могут выразить [ее] силу, единство царя и народа[573].

«Каждую минуту ждем смерти»: война глазами солдат

Американский писатель Сэмюэль Хайнс в книге «Рассказ солдата» («The Soldiers’ Tale») утверждает, что восторженные рассказы были ключевым элементом военной мобилизации во всех современных конфликтах[574]. На протяжении всей Первой мировой войны и русские солдаты, и русские цензоры постоянно сталкивались с необходимостью придерживаться «правильной» точки зрения — той, что отражала и подкрепляла героический сюжет о стойких и лояльных подданных, которые готовы были отдать свою жизнь «за Царя и Отечество». Как отмечал один цензор, некоторые солдаты даже прощались с родными, не надеясь остаться в живых[575]. Во время Брусиловского прорыва донесения с поля боя подтверждали эту трактовку. Описывая события войны, британский военный наблюдатель генерал Альфред Нокс романтизировал стоическую выносливость русского солдата-крестьянина. Популярный иллюстрированный журнал «Нива» и другие издания восторженно писали о завоеванных территориях и плененных вражеских солдатах. Даже авторы современных исследований о Великой войне, вторя донесениям военных цензоров, утверждают, что на протяжении всех кровавых боев настроение русских бойцов оставалось хорошим. Норман Стоун, например, полагал, что наступление на фронте оказало «возбуждающее воздействие на русский боевой дух и, если верить русской разведке, убийственно сказалось на австрийцах»[576].

Солдатские письма, прошедшие цензуру, трудно использовать для воссоздания прошлого. Но при оценке того, что пришлось пережить армии во время Брусиловского прорыва с точки зрения простых солдат, мы все равно вынуждены обращаться именно к ним. До майского наступления, во время бесплодных сражений на Нарочи, русская армия лишилась 100 тыс. человек. Среди них было около 12 тыс. солдат, не имевших нормального обмундирования и погибших от обморожения. Даже для выживших сражения на Нарочи стали кошмаром: «…весь день идет дождь; и на следующий день сильный мороз, — писал домой солдат. — Ужас. Была ночь, но можно было найти иглу от прожекторов и ракет…» В одном батальоне из 850 человек к утру осталось всего 400, «половина из которых с обмороженными пальцами рук и ног. Позиции покинули 450 человек, ушли и раненые… немцы убивают всех, кого они желали. Они смеялись. Это был ужас»[577].

Чтобы представить, как выглядела война для русских солдат, следует вернуться назад, к повседневной жизни начала 1916 года, еще до боев на Нарочи. В январе и феврале, несмотря на некоторое улучшение ситуации со снабжением, на фронте было чрезвычайно тяжело. К этому моменту солдаты уже хорошо знали, что военные цензоры внимательно просматривают их письма домой. Они мастерски овладели языком, служившим для выражения обязательных патриотических настроений и в то же время передававшим более правдивые сведения и чувства. Как и в 1915 году, существование в холодных окопах порождало скуку и дискомфорт, беспокойство и уныние. Одежда не могла вполне согреть, пища постоянно была скверной. Люди были озабочены выполнением обременительных обязанностей. Санитарные условия были в лучшем случае примитивными, гигиена практически отсутствовала. Солдаты жили в постоянном ожидании грядущих испытаний. Они искренне желали, чтобы напряженное ожидание наконец закончилось и армия перешла к наступлению. Такие настроения были характерны для солдат в начале марта, после долгих недель бездействия. И, пожалуй, это сильнее всего может сбить с толку историка, пытающегося понять то, как солдаты жили на фронте. Стремление к миру, надежды на победу и готовность к ней во многих случаях отражали желание вернуться целыми и невредимыми к своим семьям. Вместе с тем все это, как легко понять, служило одним из источников озлобления, направленного в адрес властей в Петрограде, а также тех, кто наживался на войне, включая многих рабочих. «На фронте бьются и воюют, — говорили солдаты, — а в тылу вместо помощи грабят и воруют». Призыв «вешать мерзавцев!» звучал все чаще и чаще[578].

Кроме того, пасхальная неделя 1916 года была отмечена огромным числом братаний, особенно с немецкими солдатами на относительно спокойном Северном фронте, ближайшем к Петрограду. «Если бы я не видел это своими глазами, я бы никогда в это не поверил, — писал домой один солдат. — Мы спрашиваем: разве сейчас не стреляют. Они говорят, что сделали перемирие на три дня»[579]. Другой боец писал:

Дорогая мама, на Пасху наши солдаты ходили в немецкие окопы в гости, и они набивали нас коньяком, колбасой и сигаретами, а потом они тоже были нашими гостями, и за все это время никто, ни они, ни мы, не сделал ни одного выстрела. Дорогая мама, может быть, ты не веришь в то, что я здесь написал, но это настоящая правда, и я все видел сам[580].

На Юго-Западном фронте «негативные» чувства, зафиксированные военными цензорами, достигли максимального уровня с начала войны. 24 июля 1916 года, во время прорыва, Т. Кирьянов, солдат 275 Лебединского полка, писал:

Нужно удивляться, как люди терпят. Вот два месяца, как я на позиции и редкий день без дождя, окопы всегда полны воды и грязи, сапоги почти у всех рваные, ноги у каждого точно в ванне. Я надеюсь, что скоро будет мир. Если бы у меня не было надежды на мир, то я давно бы покончил с собой… Вчера один из наших солдат сошел с ума… Предполагаю, что это не последний[581].

Оружия не хватало («у нас ни одного русского пулемета, все австрийские»), повсеместной была деморализация («мы сидим в окопах как животные»), и сама