Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

class="p1">Фрагментарные свидетельства об этих протестах содержатся в широком спектре источников, которые следует изучать так же внимательно и осторожно, как и солдатские письма, прошедшие цензуру. Русский историк Ю. И. Кирьянов нашел в документах 1916 года упоминания примерно о 288 протестах, вызванных ростом цен на продовольствие и другие товары. Это было в 13 раз больше, чем за 1915 год[648]. Многие из них пришлись на период Брусиловского прорыва. Не исключено, что социальные протесты 1916 года могли быть выражением недовольства огромными дополнительными потерями, понесенными солдатами из крестьян в ходе наступления. Другие протесты были следствием безработицы, причиной которой было невнимание государства к непривилегированным предприятиям, не работающим на оборону. К концу июня 1916 года на небольшой московской бирже труда побывало более 300 тыс. голодных людей, ищущих работу. Сообщалось, что до 10 тыс. человек, обозленных нехваткой товаров первой необходимости, особенно сахара, приняли участие в разграблении лавок на Кубани. Рабочие Самары выразили самый решительный протест Государственной думе, когда две голодные женщины из числа городской бедноты были застрелены при попытке добыть мяса. Рабочие выразили возмущение вопиющей несправедливостью таких суровых мер во время кризиса со снабжением. Несмотря на активность агитационной деятельности разных политических партий, полиция полагала, что беспорядки в стране были связаны не столько с революционной пропагандой, сколько с продовольственным кризисом. В октябре 1916 года Петроградское охранное отделение направило в Особый отдел департамента полиции доклад. В нем сообщалось, что проблемы с продовольствием, с которыми вынуждены сталкиваться разные слои общества в Российской империи, являются единственной причиной, толкающей людей к недовольству и озлоблению[649].

Возмущение у людей вызывало и социальное неравенство: одни думали лишь о том, как можно достать самое необходимое, в то время как другие купались в роскоши и выставляли свое богатство напоказ. Чрезмерное демонстративное потребление осуждалось Шингаревым и другими думскими депутатами. Когда говоривший по-русски британский корреспондент Стивен Грэхем в начале лета 1916 года вернулся в Россию, то заметил, что люди в стране повсюду обсуждали «ужасающую дороговизну». «Дороговизна», как он отметил, стала «самым обычным словом в лексиконе горожанина». Жизнь в стране протекала под знаком «уныния и тревоги». После учреждения карточной системы «обладатели синих карточек не могли найти бакалейных магазинов, в которых бы имелись товары на продажу». Дни со вторника по пятницу были объявлены «постными». На постоялых дворах и в гостиницах клиентов просили по ночам не выставлять в коридор обувь для чистки, чтобы ее не украли. Люди говорили о дороговизне, заметил Стивен Грэхем, «но при этом у всех прибавилось денег на покупки»[650].

Слово «все» в данном случае бессознательно носило классовый оттенок. Оно явно означало далеко не всех людей. Многие испытывали нужду и не могли позволить себе купить самые необходимые продукты. Тверская полиция, например, рапортовала о «сахарном бунте». В ходе него толпа, состоявшая в основном из женщин, кричавших, что они голодают, забрасывала камнями лавки, владельцы которых не желали принимать у них местные карточки. Ходили слухи, что лавочники продают товар только по завышенным ценам «людям со средствами». В Ростове, по донесениям полиции, шли почти непрерывные беспорядки из-за высоких цен на муку и другие товары первой необходимости. Сообщалось, что в Семипалатинске полиция якобы отказалась стрелять в толпу, несмотря на полученный приказ, из-за чего было разгромлено около тринадцати лавок[651].

В исследовании «Не хлебом единым» Барбара Энгель особое внимание уделила нравственным представлениям, на которые опирались протесты против дефицита, и их связи с крестьянскими ценностями, многие из которых принесли в промышленные центры из деревни женщины, сменившие рабочих, отправленных на фронт. Она подробно описывает, как один из первых показательных протестов из-за нехватки сахара, состоявшийся осенью 1915 года в Богородске, подмосковном центре текстильной промышленности, быстро перерос в выступление против спекулянтов, против торговли из-под полы и торговцев вообще. Несмотря на вмешательство полиции и то, что всем в Богородске не могло не быть известно о жестоком подавлении акций протеста рабочих-текстильщиков в Иванове и Сормове, произошедшем несколько месяцев назад, ряды поначалу малочисленных демонстрантов быстро возрастали, достигнув нескольких тысяч человек. Несмотря на кровавую развязку — прибывший отряд казаков убил двух человек и многих ранил, — волнения вскоре перекинулись на соседние ткацкие фабрики, где несколько тысяч рабочих объявили забастовку, требуя повышения заработной платы, и снова вспыхнули в самом Богородске, охваченном возмущением. 30 октября 1915 года в Богородске началась забастовка с участием примерно 12 тыс. женщин-текстильщиц. Социальная динамика малочисленных спонтанных демонстраций против дефицита, стремительно превращавшая их в обширные протестные выступления, служила предвестьем той вспышки гнева и беспокойства, вызванного нехваткой продовольствия, которая вскоре приведет к крушению самого режима[652].

Голодные протесты в городах и селах почти наверняка также отражали конфликт между общинными деревенскими ценностями и индивидуалистическими частнособственническими ценностями, занимавшими ключевое место в военном капитализме. Как убедительно показала О. С. Поршнева, враждебность к Столыпинским реформам и к поощряемому правительством переселению крестьян на частные земельные наделы была связана не только с земельным вопросом. Частное крестьянское землевладение угрожало общинной жизни. Внутри общин бытовали многочисленные конфликты[653]. Для многих крестьян «отходник» стало бранным словом. В выходе из общины многие видели явную несправедливость, означающую приоритет личных интересов перед коллективными[654].

Противостояние личного и коллективного в крестьянской жизни необычным образом проявилось в начале войны. Правительство решило помочь тем крестьянским семьям, из которых в армию были призваны сыновья или мужья, и выплачивать им месячное пособие, размер которого был одинаковым для всех. В состав «семьи» могли входить жена и дети, отец, мать, дед, бабушка, а также братья и сестры, если им удавалось убедить власти, что призванный в армию был их кормильцем. На других иждивенцев, включая гражданских жен и детей от них, эта мера не распространялась[655].

Солдатские жены и вдовы — солдатки — были убеждены в своем особом праве на получение товаров первой необходимости в достаточном количестве. Они полагали, что понесенные ими потери могут быть компенсированы только общей поддержкой. Когда же реальная цена этой помощи сокращалась из-за дефицита и инфляции, солдатки в массовом порядке требовали компенсаций[656]. Пособия, получаемые ими, были источниками различных конфликтов и часто вызывали зависть, что вполне объяснимо. С началом войны в деревнях ведением хозяйства должны были заниматься женщины, включая и тех, у кого не было сыновей или мужей, ушедших в армию. В послевоенных политических и военных мемуарах сложилось мнение, согласно которому крестьяне по сути ничего не знали о войне. Однако такой взгляд на деревенскую жизнь является ошибочным. Сельские жители вели постоянные споры о войне, обсуждали письма, полученные с фронта, и прошения солдаток, адресованные властям. По их мнению, война затронула все аспекты сельской, общественной, культурной и экономической жизни — вне зависимости от того,