Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

состояние железных дорог и острая нехватка мешков для зерна. Около 29 млн мешков было заказано, но не поставлено. Министерство пыталось возвратить около 28 млн мешков с фронта, но потребность в них все равно была почти на 40 % выше, чем все запланированные поставки. Кроме того, министерство рассчитывало, что Распорядительный комитет по железнодорожным перевозкам выделит необходимые подвижные составы и наведет порядок на железных дорогах[640].

19 и 22 ноября 1916 года либералы А. И. Шингарев, Н. В. Некрасов и еще около 39 депутатов Думы направили министру Риттиху письмо по поводу его плана по принудительному изъятию хлеба. По мнению думских деятелей, в «деле производства продовольствия» царили «недопустимая неорганизованность и беспорядок…». «Мы видим, — отмечали депутаты, — все растущую тревогу населения страны, начинающего терять веру в лучшее будущее, и в то же время мы не видим определенного твердого правительственного плана организации продовольствия армии и населения»[641]. Риттих ответил депутатам, что не менее их озабочен проблемой и занят ее решением. Молодой министр отметил, что для армии было закуплено достаточное количество хлеба, но его не доставили по назначению. Он понимал, что «частная торговля к этому времени уже оказалась далеко не в силах снабжать продовольствием» нуждающиеся в нем районы, что транспортные проблемы так и не были решены и что задача и Министерства земледелия, и Особого совещания по продовольствию заключается в том, чтобы снабжать армию и гражданское население с помощью прямых закупок, производимых уполномоченными министерства и Особого совещания, а также у частных торговцев. Более того, Риттих признавал, что необходимо увеличить на 100 млн пудов объемы зерна, закупаемого для гражданского населения, и на 485 млн пудов — для армии. Необходимо было найти и вагоны для его перевозки[642].

Было неизвестно, существовала ли хотя бы небольшая возможность для достижения этой цели. Увеличивались задания агентам по закупкам. Тем, кто привозил реквизированное зерно на железнодорожные станции, оплачивались расходы на перевозку. Предполагалось повысить цены, уже установленные местными земствами и другими властями, осуществляющими закупки, на уровне ниже рыночного. Новый министр поставил цель добиться единообразия закупочных цен на хлеб, положить конец «элементу случайности» и накопить достаточные запасы для покрытия любого дефицита. Такие аргументы он приводил, обращаясь к Шингареву, П. Н. Милюкову и другим участникам Особого совещания по обороне[643].

Таким образом, разверстка Риттиха представляла собой предпринятую энергичным новичком в составе Совета министров запоздалую попытку справиться с грандиозной проблемой производства и распределения хлеба. Как показали Ларс Ли и Т. М. Китанина, многие торговцы уже накопили запасы, чтобы продавать их по более высоким ценам, чем были зафиксированы в контрактах на поставки хлеба[644]. То зерно, которое реквизировали армия и государственные агенты, по большей части представляло собой излишки и резервы. Заменив эту систему системой принудительных поставок, А. А. Риттих пытался использовать всю имевшуюся у него информацию о реальной ситуации на местах, чтобы за поставками зерна из имеющихся запасов стояли моральные обязательства перед страной и армией, а не коммерческие стимулы, выраженные в ценах. Иными словами, разверстка «заключалась в переводе поставки хлеба из области торговой сделки в область исполнения долга перед родиной, обязательного для каждого русского гражданина в условиях переживаемой нами войны»[645]. Если задания по поставкам не выполнялись, власти были готовы применять силу. Поэтому ежемесячные сводки по наличию продовольствия, подававшиеся селами по всей Европейской России в Особое совещание, навлекли на села риск расстаться со своими запасами. Однако до января 1917 года механизм функционирования разверстки не был вполне отработан.

Японский историк Кимитака Мацузато показал, что принудительные поставки зерна в соответствии с установленными квотами, а не по фиксированным ценам были призваны разорвать связь между поставками и процессами, протекавшими на расстроенных рынках. Устранялась зависимость принудительных поставок зерна от рыночных условий обмена, а цены, по которым крестьяне-производители сдавали зерно, в теории должны были устанавливаться с учетом инфляции, но не являлись предметом торга. Эта система не предполагала обращения к силовым методам. Более того, Риттих внедрял ее в том числе и для того, чтобы избежать силовых методов, к которым военачальники и прочие прибегали с начала войны. Движущей силой разверстки должны были стать патриотизм и готовность внести свой вклад в победу[646]. Моральный аспект проблемы русское общество оставило без ответа. Не был он замечен и позднее, в 1918 году, когда большевики сделали его одной из основ военного коммунизма.

«Голодные бунты» и октябрьские забастовки

Введение разверстки совпало со вспышкой промышленных забастовок и сельских протестов. Участниками последних в некоторых случаях были те, кто считал себя пострадавшим от крайне несправедливых сделок. Американский историк Барбара Энгель, профессор Колорадского университета, в статье «Не хлебом единым» о социальных протестах в России во время Первой мировой войны описала показательный случай с участием незамужней беременной женщины из отличавшегося нестабильностью костромского текстильного региона, где цена катушки ниток ежедневно возрастала на 16 %, пусть это и составляло всего две копейки. Эту женщину, по полицейскому донесению, избила торговка, когда та попыталась украсть у нее катушку ниток. В другом полицейском рапорте говорилось, что покупательница плюнула на деньги, на которые она пыталась купить катушку по старой, более низкой цене, что и послужило поводом для драки[647]. Этот инцидент при всей его незначительности свидетельствовал о серьезной социальной напряженности, порождавшейся ростом цен. Хотя, вероятно, в данном случае к конфликту могли привести и другие факторы. Со все большей остротой перед многими жителями провинциальных городов и сел вставал вопрос выживания.

В англоязычной историографии такие протесты принято называть «голодными бунтами» («subsistence riots»). Как и дефицит, подобные бунты в 1916 году наблюдались и в других воюющих государствах. В частности, британская морская блокада пагубно сказалась на положении Германии, где Гамбург и другие города были охвачены волнениями и демонстрациями, потребовавшими военного вмешательства. К декабрю по всей стране была введена карточная система. В Австрии не менее или даже более тяжелые последствия имел неурожай картофеля. Однако положение в России по-прежнему усугублялось отсутствием каналов для законного изъявления народного недовольства и его сглаживания. Кроме того, оно порождало негативные чувства, например гнев, обращенный к представителям власти и общественности, которых считали способными решить проблему дефицита. В этом отражалось мощное подспудное беспокойство, связанное с культурно обусловленными представлениями о классах и о несправедливости, с которой человек сталкивается, желая иметь доступ к тем или иным товарам. В русском языке, как и в английском, слово «бунт» подразумевает иррациональное насилие и массовые беспорядки. Однако оно оставляет за своими рамками субъективные тревоги и страхи, а также политические объекты, служащие неявной мишенью протестов. Российские хлебные «бунты» 1916 года служили выражением мощного протестного течения, направленного против социально-экономических процессов и культурных ценностей собственно военного капитализма.