Читать книгу - "Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век - Сергей Владимирович Сурин"

В истории России на рубеже XVIII и XIX веков произошло поразительное, мистическое событие. Совершенно неожиданно, без царского указа и объявления в газетах, на Руси началась эпоха чести (что такое честь, объяснить толком никто не мог, но в том, что началась эпоха чести, ни у кого сомнений не было). В крупных населенных пунктах появились новые дворяне, которые, принципиально отличаясь от людей прошлого столетия, стали – все разом и одновременно – остро ощущать и ставить во главу угла неосязаемую честь и были круглосуточно готовы погибнуть ради нее на дуэли. Возникло ощущение какого-то наваждения, как будто прилетел космический корабль, с него высадились инопланетяне с устойчивым понятием этой самой чести. От работы реактивных двигателей корабля в России немедленно началась александровская оттепель, которая так понравилась прилетевшим, что в обратную дорогу корабль отправился без них.

Допускаю, что не всех устроит такое объяснение александровской оттепели и эпохи чести – давайте попробуем чуть более рационально описать этапы преображения российского дворянина от начала реформ Петра до убийства Павла.

У. Хогарт. Дуэль и смерть графа

Честь нельзя потрогать, как локоть или коленку, – она не чешется. Ее можно только пережить, если она задета, – и тогда мы говорим о ней не понаслышке.

В состоянии задетой чести человек выведен из равновесия и не находит покоя. Одним из эффективных способов возвращения в состояние равновесия была дуэль.

Честь похожа на струну. Когда ее не задевают, она никак не проявляет себя и мы ее не замечаем. Как только струну задели, она звучит, привлекая внимание. То же и с честью.

Д. Кардовский. Бал в Москве 20-х годов

Петровская эпоха точно была не для ощущения задетой чести и проявления независимости – еще только шел процесс превращения боярина в дворянина. Надо было срочно догонять Европу, внедряя новые технологии и наращивая военно-промышленный потенциал. Старая жизнь трещала по швам – в веселом грохоте, в огнях и звонах задетую честь можно просто было не услышать.

Пётр ненавидел дуэли, издав два жестких указа, направленных против участников поединков. Как можно заниматься выяснением отношений, когда империя в опасности? Как можно в критическое для державы время ощущать что-либо, кроме потребности вывести страну на передовой край науки и техники?

С точки зрения Петра Алексеевича, было откровенным кощунством погибать на дуэли ради какой-то задетой чести, когда в стране не хватало кораблей и точной артиллерии. Если уж погибать (по указу царя), то либо на войне, отстаивая или завоевывая территории, либо в буднях великих строек.

По сути своей Пётр, дубиной погонявший нерадивых и непослушных, был царем-социалистом: унять личное ради общего. И строить в сплошной лихорадке буден (под страхом ссылки или смерти)!

Мы сбриваем бороды, меняем старое платье на европейский костюм и ждем тишины, чтобы услышать, нет ли у нас той самой таинственной чести.

Изменилось ли наше поведение после смерти царя-реформатора? Мы были растеряны и смотрели по сторонам: не время ли снова отращивать бороды? Независимые дворяне в империи стали появляться только в единичном порядке – в то время как Антиох Кантемир пишет сатиру против реставраторов прошлого, его будущий друг Никита Трубецкой выставляет в своем доме угощения фавориту Петра II, Ивану Алексеевичу Долгорукову, который ухаживает за хозяйкой и угрожает выкинуть Никиту из окна, чтоб не мешал. На этой остановке чести и независимости быть еще не может – едем дальше.

Г. Песис. Пётр I на строительстве Петербурга

Десятилетие Анны Иоанновны также поначалу не отличалось сменой норм поведения русских дворян и разночинцев. Представители новой придворной номенклатуры благополучно выдавили из России чрезмерно образованного Антиоха Кантемира, и показывать пример благородства и независимости стало, в общем-то, некому. Вот что с гордостью пишет в письме придворный поэт Василий Кириллович Тредиаковский:

«Имел счастье читать государыне императрице у камина, стоя на коленях… и по окончанию чтения удосужился получить из собственных ее императорского величества рук всемилостивейшую оплеуху…»

Представить себе Жуковского или Пушкина читающими стихи на коленях, получающими в знак одобрения оплеуху от царя и с гордостью сообщающих об этом Вяземскому вряд ли возможно. В пушкинскую эпоху на коленях стоял разве что Алексей Фёдорович Орлов, умолявший императора простить брата Михаила[168], но это совсем другое коленопреклонение.

Вернемся к радовавшемуся царской оплеухе Василию Тредиаковскому. Кроме чтения стихов на коленях он был и первым российским поэтом, вступившим в специфические взаимоотношения с властями предержащими. Можно с определенной погрешностью считать, что первое фиксированное ощущение поруганной чести произошло именно с ним.

На переднем плане картины Валерия Якоби «Шуты при дворе императрицы Анны Иоанновны» прямо в покоях Анны Иоанновны (многолюдному театру царица предпочитала приватный вечер пошлого юмора) лежит граф Алексей Петрович Апраксин, в согнутой позе стоит его тесть, князь Михаил Алексеевич Голицын, – оба представителя знатных аристократических родов попали на шутовскую службу из-за тайной смены вероисповедания.

Из-за унижений князь Голицын (прозванный Квасником, поскольку должен был подавать гостям квас) чуть не сошел с ума – и от помешательства его, скорее всего, спас брак с придворной шутихой-карлицей Авдотьей Бужениновой (стресс стрессом вышибают)– на картине она сидит на медвежьей шкуре у царской кровати. Брак Голицына и Бужениновой вошел в русскую историю благодаря свадебному Ледяному дому, построенному на Неве перед Зимним дворцом: в нем в 30-градусный мороз молодожены должны были провести брачную ночь ради всеобщего веселья. К этому шоу Василию Тредиаковскому надлежало написать максимально пошлую оду по заказу кабинет-министра Волынского (на картине он стоит в дверях и внимательно смотрит на своего оппонента Бирона, величаво сидящего у кровати императрицы).

Пошлая ода сочинялась вяло, и именно тогда, после жесткого избиения Артемием Волынским для ускорения творческого процесса, Василий Кириллович Тредиаковский зафиксировал ощущение задетой чести: разве можно так поступать с придворным поэтом?

Тредиаковский выжил, как выжили в 30-градусный мороз Голицын с Бужениновой. В то время воля к жизни замещала честь и независимость. Но вода камень точит: больше Василий Кириллович никогда уже не читал своих стихов стоя на коленях.

Иллюстрация, созданная при помощи искусственного интеллекта

Андрей Тимофеевич Болотов[169]пишет в дневнике, что в Курляндии, где он служил[170], «поединки… были тогда в великом обыкновении… позволенными и… публичными». То есть не считались уже крамольными и неуместными, хотя далеко не всегда на оскорбление отвечали вызовом на дуэль.

В 1755 году открывается Московский университет (независимый человек – это, как правило, человек достаточно образованный, иначе он даже не поймет, от чего именно у него должна быть независимость), а любой университет – это место, где люди сомневаются,